ем мысли в
более высших сферах человеческих знаний и человеческих чувствований, в нем
не было. Несомненно, что Домна Осиповна думала и чувствовала много, но
только все это происходило в области самых низших людских горестей и
радостей. Самая глубина ее взгляда скорей говорила об лукавстве, затаенности
и терпеливости, чем о нежности и деликатности натуры, способной глубоко
чувствовать.
Бегушев приподнял, наконец, свою голову; улыбка все еще не сходила с
его губ.
- Сейчас я ехал-с, - начал он, - по разным вашим Якиманкам, Таганкам;
меня обогнало более сотни экипажей, и все это, изволите видеть, ехало сюда
из театра.
- Ах, отсюда очень многие ездят! - подхватила Домна Осиповна. - Весь
абонемент итальянской оперы почти составлен из Замоскворечья.
Бегушев развел только руками.
- И таким образом, - сказал он с грустной усмешкой, - Таганка и
Якиманка{11} - безапелляционные судьи актера, музыканта, поэта; о печальные
времена!
- Что ж, из них очень много образованных людей, прекрасно все
понимающих! - возразила Домна Осиповна.
- Вы думаете? - спросил ее Бегушев.
- Да, я даже знаю очень много примеров тому; моего мужа взять, - он
очень любит и понимает все искусства...
Бегушев несколько нахмурился.
- Может быть-с, но дело не в людях, - возразил он, - а в том, что силу
дает этим господам, и какую еще силу: совесть людей становится в руках
Таганки и Якиманки; разные ваши либералы и демагоги, шапки обыкновенно не
хотевшие поднять ни перед каким абсолютизмом, с наслаждением, говорят, с
восторгом приемлют разные субсидии и службишки от Таганки!
- Но кто же это? Нет! - не согласилась Домна Осиповна.
- Есть!.. Есть!.. - воскликнул Бегушев. - Рассказывают даже, что немцы
в Москве, более прозорливые, нарочно принимают православие, чтобы только
угодить Якиманке и на благосклонности оной сотворить себе честь и
благостыню, - и созидают оное, созидают! - повторил он несколько раз.
Домна Осиповна на это только усмехнулась: она видела, что Бегушев начал
острить, а потому все это, конечно, очень мило и смешно у него выходило; но
чтобы что-нибудь было серьезное в его словах, она и не подозревала.
Бегушев заметно одушевился.
- Это бессмыслица какая-то историческая! - восклицал он. - Разные
рыцари, - что бы там про них ни говорили, - и всевозможные воины ломали себе
ребра и головы, утучняли целые поля своею кровью, чтобы добыть своей родине
какую-нибудь новую страну, а Таганка и Якиманка поехали туда и нажили себе
там денег... Великие мыслители иссушили свои тяжеловесные мозги, чтобы дать
миру новые открытия, а Таганка, эксплуатируя эти открытия и обсчитывая при
этом работника, зашибла и тут себе копейку и теперь комфортабельнейшим
образом разъезжает в вагонах первого класса и поздравляет своих знакомых по
телеграфу со всяким вздором... Наконец, сам Бетховен и божественный Рафаэль
как будто бы затем только и горели своим вдохновением, чтобы развлекать
Таганку и Якиманку или, лучше сказать, механически раздражать их слух и
зрение и услаждать их чехвальство.
При последних словах Домна Осиповна придала серьезное выражение своему
лицу и возразила почти глубокомысленным тоном:
- Почему же для Таганки одной? Я думаю, и другие могут этим
пользоваться и наслаждаться.
- Да других-то, к несчастью,
более высших сферах человеческих знаний и человеческих чувствований, в нем
не было. Несомненно, что Домна Осиповна думала и чувствовала много, но
только все это происходило в области самых низших людских горестей и
радостей. Самая глубина ее взгляда скорей говорила об лукавстве, затаенности
и терпеливости, чем о нежности и деликатности натуры, способной глубоко
чувствовать.
Бегушев приподнял, наконец, свою голову; улыбка все еще не сходила с
его губ.
- Сейчас я ехал-с, - начал он, - по разным вашим Якиманкам, Таганкам;
меня обогнало более сотни экипажей, и все это, изволите видеть, ехало сюда
из театра.
- Ах, отсюда очень многие ездят! - подхватила Домна Осиповна. - Весь
абонемент итальянской оперы почти составлен из Замоскворечья.
Бегушев развел только руками.
- И таким образом, - сказал он с грустной усмешкой, - Таганка и
Якиманка{11} - безапелляционные судьи актера, музыканта, поэта; о печальные
времена!
- Что ж, из них очень много образованных людей, прекрасно все
понимающих! - возразила Домна Осиповна.
- Вы думаете? - спросил ее Бегушев.
- Да, я даже знаю очень много примеров тому; моего мужа взять, - он
очень любит и понимает все искусства...
Бегушев несколько нахмурился.
- Может быть-с, но дело не в людях, - возразил он, - а в том, что силу
дает этим господам, и какую еще силу: совесть людей становится в руках
Таганки и Якиманки; разные ваши либералы и демагоги, шапки обыкновенно не
хотевшие поднять ни перед каким абсолютизмом, с наслаждением, говорят, с
восторгом приемлют разные субсидии и службишки от Таганки!
- Но кто же это? Нет! - не согласилась Домна Осиповна.
- Есть!.. Есть!.. - воскликнул Бегушев. - Рассказывают даже, что немцы
в Москве, более прозорливые, нарочно принимают православие, чтобы только
угодить Якиманке и на благосклонности оной сотворить себе честь и
благостыню, - и созидают оное, созидают! - повторил он несколько раз.
Домна Осиповна на это только усмехнулась: она видела, что Бегушев начал
острить, а потому все это, конечно, очень мило и смешно у него выходило; но
чтобы что-нибудь было серьезное в его словах, она и не подозревала.
Бегушев заметно одушевился.
- Это бессмыслица какая-то историческая! - восклицал он. - Разные
рыцари, - что бы там про них ни говорили, - и всевозможные воины ломали себе
ребра и головы, утучняли целые поля своею кровью, чтобы добыть своей родине
какую-нибудь новую страну, а Таганка и Якиманка поехали туда и нажили себе
там денег... Великие мыслители иссушили свои тяжеловесные мозги, чтобы дать
миру новые открытия, а Таганка, эксплуатируя эти открытия и обсчитывая при
этом работника, зашибла и тут себе копейку и теперь комфортабельнейшим
образом разъезжает в вагонах первого класса и поздравляет своих знакомых по
телеграфу со всяким вздором... Наконец, сам Бетховен и божественный Рафаэль
как будто бы затем только и горели своим вдохновением, чтобы развлекать
Таганку и Якиманку или, лучше сказать, механически раздражать их слух и
зрение и услаждать их чехвальство.
При последних словах Домна Осиповна придала серьезное выражение своему
лицу и возразила почти глубокомысленным тоном:
- Почему же для Таганки одной? Я думаю, и другие могут этим
пользоваться и наслаждаться.
- Да других-то, к несчастью,