ах даже бронзы порядочной нет, а все это крашеная медь.
Раз, часу во втором утра, Бегушев сидел, по обыкновению, в одной из
внутренних комнат своих, поджав ноги на диване, пил кофе и курил из длинной
трубки с очень дорогим янтарным мундштуком: сигар Бегушев не мог курить по
крепости их, а папиросы презирал. Его седоватые, но еще густые волосы были
растрепаны, усы по-казацки опускались вниз. Борода у Бегушева была коротко
подстрижена. Он был в широком шелковом халате нараспашку и в туфлях; из-под
белой как снег батистовой рубашки выставлялась его геркулесовски высокая
грудь. В этом наряде и в своей несколько азиатской позе Бегушев был еще
очень красив.
На другом диване (комната уставлена была диванами и даже называлась
диванною) помещался господин, по наружности совершенно противоположный
хозяину: высокий, в коротеньком пиджаке, весьма худощавый, гладко
остриженный, с длинными, тщательно расчесанными и какого-то пепельного цвета
бакенбардами, с физиономией умною, но какою-то прокислою, какие обыкновенно
бывают у людей, самолюбие которых смолоду было сильно оскорбляемо; и при
этом он старался держать себя как-то чересчур прямо, как бы топорщась даже.
Видимо, что от природы ему не дано было никакой важности и он уже
впоследствии старался воспитать ее в себе. Господин этот был некто Ефим
Федорович Тюменев, друг и сверстник Бегушева по дворянскому институту, а
теперь тайный советник, статс-секретарь и один из влиятельнейших лиц в
Петербурге.
Приезжая в Москву, Тюменев всегда останавливался у Бегушева, и при этом
обыкновенно спорам и разговорам между ними конца не было. В настоящую минуту
они тоже вели весьма задушевную беседу между собой.
- И что же, эта привязанность твоя серьезная? - спрашивал Тюменев с
легкой усмешкой.
- Разумеется!.. Намерение мое такое, чтобы и дни мои закончить около
этой госпожи, - отвечал Бегушев.
- Она, значит, женщина умная, образованная? - продолжал расспрашивать
Тюменев.
- То есть она умна, и даже очень, от природы, но образования, конечно,
поверхностного...
- А собой, вероятно, хороша?
- Да-с, насчет этого мы можем похвастать!.. - воскликнул Бегушев. - Я
сейчас тебе портрет ее покажу, - присовокупил он и позвонил. К нему, однако,
никто не шел. Бегушев позвонил другой раз - опять никого. Наконец он так
дернул за сонетку, что звонок уже раздался на весь дом; послышались затем
довольно медленные шаги, и в дверях показался камердинер Бегушева, очень
немолодой, с измятою, мрачною физиономией и с какими-то глупо подвитыми на
самых только концах волосами.
- Принеси мне из кабинета большой портрет Домны Осиповны, - сказал ему
Бегушев.
Камердинер не трогался с своего места.
- Портрет Домны Осиповны, - сказал ему еще раз Бегушев.
Лицо камердинера сделалось при этом еще мрачнее.
- Да он-с висит там, - проговорил он, наконец.
- Ну да, висит! - повторил Бегушев.
- Над столом-с!.. На стол надо лезть! - продолжал камердинер.
- На стол, конечно! - подтвердил Бегушев.
Камердинер, придав своему лицу выражение, которым как бы хотел сказать:
"Нечего вам, видно, делать", пошел.
В продолжение всей этой сцены Тюменев слегка усмехался.
- Прокофий твой не изменяется, - сказал он, когда камердинер совсем
ушел.
- Изменяется, но только к худшему!.. - отвечал Бегушев. - Скоти
Раз, часу во втором утра, Бегушев сидел, по обыкновению, в одной из
внутренних комнат своих, поджав ноги на диване, пил кофе и курил из длинной
трубки с очень дорогим янтарным мундштуком: сигар Бегушев не мог курить по
крепости их, а папиросы презирал. Его седоватые, но еще густые волосы были
растрепаны, усы по-казацки опускались вниз. Борода у Бегушева была коротко
подстрижена. Он был в широком шелковом халате нараспашку и в туфлях; из-под
белой как снег батистовой рубашки выставлялась его геркулесовски высокая
грудь. В этом наряде и в своей несколько азиатской позе Бегушев был еще
очень красив.
На другом диване (комната уставлена была диванами и даже называлась
диванною) помещался господин, по наружности совершенно противоположный
хозяину: высокий, в коротеньком пиджаке, весьма худощавый, гладко
остриженный, с длинными, тщательно расчесанными и какого-то пепельного цвета
бакенбардами, с физиономией умною, но какою-то прокислою, какие обыкновенно
бывают у людей, самолюбие которых смолоду было сильно оскорбляемо; и при
этом он старался держать себя как-то чересчур прямо, как бы топорщась даже.
Видимо, что от природы ему не дано было никакой важности и он уже
впоследствии старался воспитать ее в себе. Господин этот был некто Ефим
Федорович Тюменев, друг и сверстник Бегушева по дворянскому институту, а
теперь тайный советник, статс-секретарь и один из влиятельнейших лиц в
Петербурге.
Приезжая в Москву, Тюменев всегда останавливался у Бегушева, и при этом
обыкновенно спорам и разговорам между ними конца не было. В настоящую минуту
они тоже вели весьма задушевную беседу между собой.
- И что же, эта привязанность твоя серьезная? - спрашивал Тюменев с
легкой усмешкой.
- Разумеется!.. Намерение мое такое, чтобы и дни мои закончить около
этой госпожи, - отвечал Бегушев.
- Она, значит, женщина умная, образованная? - продолжал расспрашивать
Тюменев.
- То есть она умна, и даже очень, от природы, но образования, конечно,
поверхностного...
- А собой, вероятно, хороша?
- Да-с, насчет этого мы можем похвастать!.. - воскликнул Бегушев. - Я
сейчас тебе портрет ее покажу, - присовокупил он и позвонил. К нему, однако,
никто не шел. Бегушев позвонил другой раз - опять никого. Наконец он так
дернул за сонетку, что звонок уже раздался на весь дом; послышались затем
довольно медленные шаги, и в дверях показался камердинер Бегушева, очень
немолодой, с измятою, мрачною физиономией и с какими-то глупо подвитыми на
самых только концах волосами.
- Принеси мне из кабинета большой портрет Домны Осиповны, - сказал ему
Бегушев.
Камердинер не трогался с своего места.
- Портрет Домны Осиповны, - сказал ему еще раз Бегушев.
Лицо камердинера сделалось при этом еще мрачнее.
- Да он-с висит там, - проговорил он, наконец.
- Ну да, висит! - повторил Бегушев.
- Над столом-с!.. На стол надо лезть! - продолжал камердинер.
- На стол, конечно! - подтвердил Бегушев.
Камердинер, придав своему лицу выражение, которым как бы хотел сказать:
"Нечего вам, видно, делать", пошел.
В продолжение всей этой сцены Тюменев слегка усмехался.
- Прокофий твой не изменяется, - сказал он, когда камердинер совсем
ушел.
- Изменяется, но только к худшему!.. - отвечал Бегушев. - Скоти