вить Домну Осиповну бросить
Бегушева, которого Олухов начал считать единственным разрушителем его
семейного счастья.
В первый день приезда мужа Домна Осиповна успела только заметить, что
он был сверх обыкновения важен и гораздо солиднее, чем прежде, держал себя,
чему она и порадовалась; но на другой день Олухов приехал домой к обеду
после завтрака в "Славянском Базаре" и был сильно выпивши. Усевшись с
прежнею важностью за стол, он прямо объявил Домне Осиповне, что желает с ней
жить, как муж с женой.
- Будет уж, - присовокупил Олухов, - довольно подурачились и вы и я.
Слова эти, точно стрелы, пропитанные ядом, пронзили все существо Домны
Осиповны. Олухов ей был противен до омерзения.
- Нет, это невозможно... - произнесла она тихо, и перед ней мелькнули
пятьсот тысяч, которые Домна Осиповна, впрочем, надеялась получить от мужа и
через суд, если бы он не стал их отдавать; а из прочего его состояния ей
ничего не надо было, - так, по крайней мере, она думала в настоящую минуту.
Озадаченный ответом жены, Олухов, в свою очередь, побледнел:
самодур-дед в нем отчасти жил еще!
- В таком случае я увезу вас с собою в Сибирь: нам там надобно быть у
наших дел!.. - проговорил он с дрожащими губами.
- Я не поеду с вами! - возразила ему твердо Домна Осиповна. - У меня
есть от вас бумага, по которой я могу жить, где хочу.
- Я бумагу эту уничтожу! - воскликнул Олухов и ударил кулаком по столу.
- А когда вы так, - начала Домна Осиповна (она с своими раздувшимися
ноздрями и горящими глазами была в гневе пострашней мужа), - то убирайтесь
совсем от меня!.. Дом мой!.. Заплатите мне пятьсот тысяч и ни ногой ко мне!
- Пятисот копеек вы от меня не получите!.. - кричал Олухов и, встав
из-за стола, ушел к себе вниз.
После этого разговора с Домной Осиповной и сделался припадок истерики.
Олухов между тем, выспавшись, почувствовал робость в отношении жены,
очень хорошо сознавая, что без ее участия в делах ему одному ничего не
сделать. Придя к ней вечером, как только с ней кончилась истерика и она,
совершенно еще ослабевшая, лежала в постели, он стал просить у ней прощения.
На это ему Домна Осиповна сказала:
- Оставь меня совершенно на свободе и слушайся только, что я тебе буду
советовать.
Олухов на все согласился и уехал в "Эрмитаж", чтобы хоть там рассеяться
после сибирской скуки.
Покорность мужа не очень успокоила Домну Осиповну. Она знала, какие
экспромты от него бывают, по прежней своей жизни с ним. Что касается
Бегушева, так она и подумать об нем боялась, зная наперед, что с ним
бороться ей гораздо будет труднее, чем с мужем... Словом, она находила себя
очень похожей на слабый челн, на который со всех сторон напирают волны и
которому единственное спасение - скользить как-нибудь посреди этого и не
падать духом.
- Муж мне сказывал, - продолжала она занимать своих гостей и обращаясь
более к доктору, - что в деле Хмурина открылись уголовные преступления и что
будто бы он арестован!
- Об этом в газетах есть!.. - сказал Перехватов. - Хоть бы что-нибудь с
этими господами делали!.. - продолжал он с несвойственным ему озлоблением. -
Нельзя же им позволять грабить людей, честно добывающих себе копейку и
сберегших ее.
В это время вдруг вошел Олухов, а за ним и Грохов.
- Это откуда ты и отчего не звонил?.. - спросила не совсе
Бегушева, которого Олухов начал считать единственным разрушителем его
семейного счастья.
В первый день приезда мужа Домна Осиповна успела только заметить, что
он был сверх обыкновения важен и гораздо солиднее, чем прежде, держал себя,
чему она и порадовалась; но на другой день Олухов приехал домой к обеду
после завтрака в "Славянском Базаре" и был сильно выпивши. Усевшись с
прежнею важностью за стол, он прямо объявил Домне Осиповне, что желает с ней
жить, как муж с женой.
- Будет уж, - присовокупил Олухов, - довольно подурачились и вы и я.
Слова эти, точно стрелы, пропитанные ядом, пронзили все существо Домны
Осиповны. Олухов ей был противен до омерзения.
- Нет, это невозможно... - произнесла она тихо, и перед ней мелькнули
пятьсот тысяч, которые Домна Осиповна, впрочем, надеялась получить от мужа и
через суд, если бы он не стал их отдавать; а из прочего его состояния ей
ничего не надо было, - так, по крайней мере, она думала в настоящую минуту.
Озадаченный ответом жены, Олухов, в свою очередь, побледнел:
самодур-дед в нем отчасти жил еще!
- В таком случае я увезу вас с собою в Сибирь: нам там надобно быть у
наших дел!.. - проговорил он с дрожащими губами.
- Я не поеду с вами! - возразила ему твердо Домна Осиповна. - У меня
есть от вас бумага, по которой я могу жить, где хочу.
- Я бумагу эту уничтожу! - воскликнул Олухов и ударил кулаком по столу.
- А когда вы так, - начала Домна Осиповна (она с своими раздувшимися
ноздрями и горящими глазами была в гневе пострашней мужа), - то убирайтесь
совсем от меня!.. Дом мой!.. Заплатите мне пятьсот тысяч и ни ногой ко мне!
- Пятисот копеек вы от меня не получите!.. - кричал Олухов и, встав
из-за стола, ушел к себе вниз.
После этого разговора с Домной Осиповной и сделался припадок истерики.
Олухов между тем, выспавшись, почувствовал робость в отношении жены,
очень хорошо сознавая, что без ее участия в делах ему одному ничего не
сделать. Придя к ней вечером, как только с ней кончилась истерика и она,
совершенно еще ослабевшая, лежала в постели, он стал просить у ней прощения.
На это ему Домна Осиповна сказала:
- Оставь меня совершенно на свободе и слушайся только, что я тебе буду
советовать.
Олухов на все согласился и уехал в "Эрмитаж", чтобы хоть там рассеяться
после сибирской скуки.
Покорность мужа не очень успокоила Домну Осиповну. Она знала, какие
экспромты от него бывают, по прежней своей жизни с ним. Что касается
Бегушева, так она и подумать об нем боялась, зная наперед, что с ним
бороться ей гораздо будет труднее, чем с мужем... Словом, она находила себя
очень похожей на слабый челн, на который со всех сторон напирают волны и
которому единственное спасение - скользить как-нибудь посреди этого и не
падать духом.
- Муж мне сказывал, - продолжала она занимать своих гостей и обращаясь
более к доктору, - что в деле Хмурина открылись уголовные преступления и что
будто бы он арестован!
- Об этом в газетах есть!.. - сказал Перехватов. - Хоть бы что-нибудь с
этими господами делали!.. - продолжал он с несвойственным ему озлоблением. -
Нельзя же им позволять грабить людей, честно добывающих себе копейку и
сберегших ее.
В это время вдруг вошел Олухов, а за ним и Грохов.
- Это откуда ты и отчего не звонил?.. - спросила не совсе