ы на картинах, золото на лампах и на
держащих их неуклюжих рыцарях; потолки пестрели тяжелою лепною работою;
ковры и салфетки, покрывавшие столы, были с крупными, затейливыми узорами;
драпировки на окнах и дверях ярких цветов... Словом, во всем чувствовалась
какая-то неизящная и очень недорогая роскошь. В этих комнатах не было
никого; но в четвертой комнате, представляющей что-то вроде женского
кабинета, Бегушев нашел в домашнем туалете молодую даму, сидевшую за круглым
столом в покойных креслах, с глазами, опущенными в книгу. Это была та самая
Домна Осиповна, о которой упоминала m-me Мерова. При входе гостя Домна
Осиповна взмахнула глаза на него, нежно улыбнулась ему и, протягивая свою
красивую руку, проговорила как бы не совсем искренним голосом:
- А я было и ждать вас совсем перестала, - досадный этакой!
- Виноват, опоздал: я в театре был, - отвечал Бегушев, довольно тяжело
опускаясь на кресло, стоявшее против хозяйки. Вместе с тем он весьма
внимательно взглянул на нее и спросил: - Вы все еще больны?
- Да, у меня здесь вот очень болит, - сказала Домна Осиповна, показывая
себе на горло, кокетливо завязанное батистовым платком.
- Но что же доктор, как объясняет вашу болезнь? - продолжал Бегушев уже
с беспокойством.
- А бог его знает: никак не объясняет! - отвечала Домна Осиповна. Она,
впрочем, вряд ли и больна была, а только так это говорила, зная, что
Бегушеву нравятся болеющие женщины. - Главное, досадно, что курить не
позволяют! - присовокупила она.
- Ну, это еще беда небольшая! - заметил ей Бегушев.
- Да, я знаю, вы даже рады этому! - сказала Домна Осиповна. - Однако
что же я не спрошу вас: вы чаю, может быть, хотите?
- Ежели есть он, - отвечал Бегушев.
- О, конечно, - проговорила Домна Осиповна и, проворно встав, вышла в
соседнюю комнату. Там она торопливым голосом сказала своей горничной: - Чаю,
Маша, сделай, и не из того ящика, из которого я пью, а который получше,
знаешь?
- Знаю-с, - подхватила сметливая горничная.
- На стакан или на два - не больше! - прибавила Домна Осиповна.
- Понимаю-с! - снова подхватила горничная.
Бегушев между тем сидел, понурив немного голову и как бы усмехаясь сам
с собой. Будь он менее погружен в свои собственные мысли, он, может быть,
заметил бы некоторые маленькие, но тем не менее характерные факты. Он увидел
бы, например, что между сиденьем и спинкой дивана затиснут был грязный
батистовый платок, перед тем только покрывавший больное горло хозяйки, и что
чистый надет уже был теперь, лишь сию минуту; что под развернутой книгой
журнала, и развернутой, как видно, совершенно случайно, на какой бог привел
странице, так что предыдущие и последующие листы перед этой страницей не
были даже разрезаны, - скрывались крошки черного хлеба и не совсем свежей
колбасы, которую кушала хозяйка и почти вышвырнула ее в другую комнату,
когда раздался звонок Бегушева.
Возвратившись в кабинет, Домна Осиповна снова уселась в свое кресло,
приложила ручку к виску и придала несколько нежный оттенок своему взгляду,
словом - заметно рисовалась... Она была очень красивая из себя женщина, хотя
в красоте ее было чересчур много эффектного и какого-то мертво-эффектного,
мазочного, - она, кажется, несколько и притиралась. Взгляд ее черных глаз
был умен, но в то же время того, что дается образованием и вращени
держащих их неуклюжих рыцарях; потолки пестрели тяжелою лепною работою;
ковры и салфетки, покрывавшие столы, были с крупными, затейливыми узорами;
драпировки на окнах и дверях ярких цветов... Словом, во всем чувствовалась
какая-то неизящная и очень недорогая роскошь. В этих комнатах не было
никого; но в четвертой комнате, представляющей что-то вроде женского
кабинета, Бегушев нашел в домашнем туалете молодую даму, сидевшую за круглым
столом в покойных креслах, с глазами, опущенными в книгу. Это была та самая
Домна Осиповна, о которой упоминала m-me Мерова. При входе гостя Домна
Осиповна взмахнула глаза на него, нежно улыбнулась ему и, протягивая свою
красивую руку, проговорила как бы не совсем искренним голосом:
- А я было и ждать вас совсем перестала, - досадный этакой!
- Виноват, опоздал: я в театре был, - отвечал Бегушев, довольно тяжело
опускаясь на кресло, стоявшее против хозяйки. Вместе с тем он весьма
внимательно взглянул на нее и спросил: - Вы все еще больны?
- Да, у меня здесь вот очень болит, - сказала Домна Осиповна, показывая
себе на горло, кокетливо завязанное батистовым платком.
- Но что же доктор, как объясняет вашу болезнь? - продолжал Бегушев уже
с беспокойством.
- А бог его знает: никак не объясняет! - отвечала Домна Осиповна. Она,
впрочем, вряд ли и больна была, а только так это говорила, зная, что
Бегушеву нравятся болеющие женщины. - Главное, досадно, что курить не
позволяют! - присовокупила она.
- Ну, это еще беда небольшая! - заметил ей Бегушев.
- Да, я знаю, вы даже рады этому! - сказала Домна Осиповна. - Однако
что же я не спрошу вас: вы чаю, может быть, хотите?
- Ежели есть он, - отвечал Бегушев.
- О, конечно, - проговорила Домна Осиповна и, проворно встав, вышла в
соседнюю комнату. Там она торопливым голосом сказала своей горничной: - Чаю,
Маша, сделай, и не из того ящика, из которого я пью, а который получше,
знаешь?
- Знаю-с, - подхватила сметливая горничная.
- На стакан или на два - не больше! - прибавила Домна Осиповна.
- Понимаю-с! - снова подхватила горничная.
Бегушев между тем сидел, понурив немного голову и как бы усмехаясь сам
с собой. Будь он менее погружен в свои собственные мысли, он, может быть,
заметил бы некоторые маленькие, но тем не менее характерные факты. Он увидел
бы, например, что между сиденьем и спинкой дивана затиснут был грязный
батистовый платок, перед тем только покрывавший больное горло хозяйки, и что
чистый надет уже был теперь, лишь сию минуту; что под развернутой книгой
журнала, и развернутой, как видно, совершенно случайно, на какой бог привел
странице, так что предыдущие и последующие листы перед этой страницей не
были даже разрезаны, - скрывались крошки черного хлеба и не совсем свежей
колбасы, которую кушала хозяйка и почти вышвырнула ее в другую комнату,
когда раздался звонок Бегушева.
Возвратившись в кабинет, Домна Осиповна снова уселась в свое кресло,
приложила ручку к виску и придала несколько нежный оттенок своему взгляду,
словом - заметно рисовалась... Она была очень красивая из себя женщина, хотя
в красоте ее было чересчур много эффектного и какого-то мертво-эффектного,
мазочного, - она, кажется, несколько и притиралась. Взгляд ее черных глаз
был умен, но в то же время того, что дается образованием и вращени