ьницы... Те ахают, восхищаются и сами тоже говорят
хорошие слова!
- В Петербурге этого меньше! - заметил Тюменев.
- Вероятно потому, что Петербург умней Москвы! - подхватил Бегушев.
- Ты думаешь? - спросил не без удовольствия Тюменев.
- Я всегда это думал!.. Одно чиновничество, которого в Петербурге так
много и которое, конечно, составляет самое образованное сословие в России.
Литература петербургская, - худа ли, хороша ли она, - но довольно уже
распространенная и разнообразная, - все это дает ему перевес. А здесь что?..
Хорошего маленькие кусочки только, остальное же все - Замоскворечье наголо,
что в переводе значит: малосольная белужина, принявшая на время форму людей.
- Малосольная белужина, принявшая на время форму человека! - повторил,
усмехаясь, Тюменев, готовый наслаждаться всякой фразой Бегушева. - Меня,
впрочем, очень заинтересовала твоя мысль о наших дебатах, - говорил он
далее. - Мы действительно не умеем диспутировать, наши частные разговоры
отличаются более отвлеченностью, чем знанием и умом... К несчастью, это
свойство перешло и на наши общественные учреждения: мне случалось бывать на
некоторых собраниях, и какое столпотворение вавилонское я там встречал, -
поверить трудно!.. Точно все говорят на разных языках, никто никого не хочет
ни слушать, ни понимать!
Тюменев, как человек порядка, давным-давно терпеть не мог все наши
общественные учреждения.
Бегушев слушал его мрачно.
- Но мне бы хотелось добраться до причины всего этого, - продолжал
Тюменев. - Нельзя же все объяснять переходным временем, незрелостью нашею.
Растем, растем и все вырасти не можем.
- Причин много... - сказал Бегушев. - Прежде всего - наше бестолковое
образование: мы все знаем и ничего не знаем; потом непривычка к правильному,
постоянному труду, отсутствие собственной изобретательности, вследствие того
- всюду и во всем слепое подражание; а главное - сытый желудок и
громаднейшее самолюбие: схвативши верхушки кой-каких знаний, мы считаем
унижением для собственного достоинства делать какие-нибудь обыкновенные
вещи, которые делают люди заурядные, а хотим создать восьмое чудо, но в
результате явим, - как я, например, - пятидесятилетнюю жизнь тунеядца.
- Пятьдесят лет - не бог знает какие года; ты теперь можешь начать
работать, если так ясно сознал свою ошибку, и которая действительно была
твоею ошибкой.
- Что ты говоришь: теперь... Работать можно начинать лишь в молодости,
когда человек верит в себя и во многое, а я уж не верю ничему!
Тюменев пожал плечами.
- По-моему, ты совершенно неправильно объясняешь сам себя, - начал он.
- Ты ничего осязательного не сделал не по самолюбию своему, а потому, что
идеал твой был всегда высок, и ты по натуре своей брезглив ко всякой
пошлости. Наконец, черт возьми! - и при этом Тюменев как будто бы даже
разгорячился. - Неужели всякий человек непременно обязан служить всему
обществу? Достаточно, если он послужил в жизни двум - трем личностям: ты вот
женщин всегда очень глубоко любил, не как мы - ветреники!
- Что же, я этим женщинам какое добро и пользу сделал?
- Ты им доставил несколько таких счастливых годов, каких они, вероятно,
не встретили бы с другими мужчинами!
Бегушев при этом злобно засмеялся.
- Однако одна из них от этих счастливых годов уж умерла, - сказал он.
-
хорошие слова!
- В Петербурге этого меньше! - заметил Тюменев.
- Вероятно потому, что Петербург умней Москвы! - подхватил Бегушев.
- Ты думаешь? - спросил не без удовольствия Тюменев.
- Я всегда это думал!.. Одно чиновничество, которого в Петербурге так
много и которое, конечно, составляет самое образованное сословие в России.
Литература петербургская, - худа ли, хороша ли она, - но довольно уже
распространенная и разнообразная, - все это дает ему перевес. А здесь что?..
Хорошего маленькие кусочки только, остальное же все - Замоскворечье наголо,
что в переводе значит: малосольная белужина, принявшая на время форму людей.
- Малосольная белужина, принявшая на время форму человека! - повторил,
усмехаясь, Тюменев, готовый наслаждаться всякой фразой Бегушева. - Меня,
впрочем, очень заинтересовала твоя мысль о наших дебатах, - говорил он
далее. - Мы действительно не умеем диспутировать, наши частные разговоры
отличаются более отвлеченностью, чем знанием и умом... К несчастью, это
свойство перешло и на наши общественные учреждения: мне случалось бывать на
некоторых собраниях, и какое столпотворение вавилонское я там встречал, -
поверить трудно!.. Точно все говорят на разных языках, никто никого не хочет
ни слушать, ни понимать!
Тюменев, как человек порядка, давным-давно терпеть не мог все наши
общественные учреждения.
Бегушев слушал его мрачно.
- Но мне бы хотелось добраться до причины всего этого, - продолжал
Тюменев. - Нельзя же все объяснять переходным временем, незрелостью нашею.
Растем, растем и все вырасти не можем.
- Причин много... - сказал Бегушев. - Прежде всего - наше бестолковое
образование: мы все знаем и ничего не знаем; потом непривычка к правильному,
постоянному труду, отсутствие собственной изобретательности, вследствие того
- всюду и во всем слепое подражание; а главное - сытый желудок и
громаднейшее самолюбие: схвативши верхушки кой-каких знаний, мы считаем
унижением для собственного достоинства делать какие-нибудь обыкновенные
вещи, которые делают люди заурядные, а хотим создать восьмое чудо, но в
результате явим, - как я, например, - пятидесятилетнюю жизнь тунеядца.
- Пятьдесят лет - не бог знает какие года; ты теперь можешь начать
работать, если так ясно сознал свою ошибку, и которая действительно была
твоею ошибкой.
- Что ты говоришь: теперь... Работать можно начинать лишь в молодости,
когда человек верит в себя и во многое, а я уж не верю ничему!
Тюменев пожал плечами.
- По-моему, ты совершенно неправильно объясняешь сам себя, - начал он.
- Ты ничего осязательного не сделал не по самолюбию своему, а потому, что
идеал твой был всегда высок, и ты по натуре своей брезглив ко всякой
пошлости. Наконец, черт возьми! - и при этом Тюменев как будто бы даже
разгорячился. - Неужели всякий человек непременно обязан служить всему
обществу? Достаточно, если он послужил в жизни двум - трем личностям: ты вот
женщин всегда очень глубоко любил, не как мы - ветреники!
- Что же, я этим женщинам какое добро и пользу сделал?
- Ты им доставил несколько таких счастливых годов, каких они, вероятно,
не встретили бы с другими мужчинами!
Бегушев при этом злобно засмеялся.
- Однако одна из них от этих счастливых годов уж умерла, - сказал он.
-