омна Осиповна возвращалась к Бегушеву, странная мысль мелькнула
у нее в голове: что каким образом она возвратит от него сейчас только
отданную ею из собственных денег десятирублевую бумажку? Бегушев, впрочем,
сам заговорил об этом:
- Что же вы не взяли денег дать доктору?
- Я дала ему десять рублей, - отвечала Домна Осиповна.
- Мало это!.. Они нынче очень жадны! - проговорил Бегушев.
- Совершенно довольно, а то вы его избалуете; он и с нас, грешных,
будет того же требовать.
Домна Осиповна не любила ни своих, ни чужих денег тратить много.
- В таком случае возьмите со стола сторублевую и расплачивайтесь с ним,
как знаете.
Домна Осиповна с удовольствием исполнила это приказание и, беря деньги,
увидала рецепт.
- Послать надо это? - спросила она.
- Да! - произнес не совсем охотно Бегушев.
Домна Осиповна немедля отправила Прокофия в аптеку, а сама подошла к
кровати Бегушева и даже встала перед ним на колени.
- Ты не сердишься теперь больше на меня? - говорила она нежным голосом
и, поймав руку Бегушева, начала ее целовать. - Ах, как я люблю тебя! -
шептала она.
Бегушев тоже умилился душой.
- Действительно, - сказал он, - надобно, чтобы женщина меня очень
любила: я сознаю теперь, какой я злой и пустой человек.
- Ты не злой, но очень ты умен! - заметила Домна Осиповна.
- Поглупей - лучше бы было?
- Лучше! - отвечала Домна Осиповна. - А доктор, скажи, как тебе
понравился?
- Пролаз, должно быть, великий!
- Но собой, не правда ли, как он хорош?
- Красота придворного лакея, - определил Бегушев.
- Ах да, это верно! - подхватила Домна Осиповна.
В самом деле доктор напоминал ей несколько придворного лакея, но,
впрочем, она любила в мужчинах подобную красоту.
Бегушев между тем сделался опять серьезен.
- У меня просьба к тебе: напиши от меня, под мою диктовку, письмо к
Тюменеву, - проговорил он.
- С удовольствием! - сказала Домна Осиповна и села за письменный стол.
Бегушев стал диктовать ей:
- Любезный друг! Я болен и это письмо пишу к тебе рукою Домны Осиповны.
Приезжай ко мне на святках погостить; мне нужно поговорить и посоветоваться
с тобою об очень серьезном для меня деле. - "О каком это серьезном деле?" -
подумала Домна Осиповна, заканчивая письмо.
- А какие могут быть у вас серьезные дела с Тюменевым? Может быть,
какая-нибудь старая любовь, про которую он знает? - спросила она Бегушева,
как бы шутя.
- Вовсе не любовь, а хочу с ним посоветоваться о наследстве после себя,
- объяснил Бегушев.
- О нет, не верю, - продолжала Домна Осиповна в том же шутливом тоне; а
потом, когда она ехала от Бегушева в его карете домой, то опять довольно
странная мысль промелькнула в ее голове: "Что, неужели же Бегушев, если он
будет делать духовную, то обойдет ее и не завещает ей хоть этой, например,
кареты с лошадьми!" Но мысль эту Домна Осиповна постаралась отогнать от
себя.
- О господи, пусть он живет; он единственное сокровище мое, -
прошептала она и несколько даже рассердилась на себя. Но что делать: "гони
природу в дверь, она влетит в окно!"
Глава II
Тюменев был человек, по наружности, по крайней мере, чрезвычайно сухой
и черствый - "прямолинейный", как называл его обыкновенно Бегушев, - и
единственным нежным чувством сего
у нее в голове: что каким образом она возвратит от него сейчас только
отданную ею из собственных денег десятирублевую бумажку? Бегушев, впрочем,
сам заговорил об этом:
- Что же вы не взяли денег дать доктору?
- Я дала ему десять рублей, - отвечала Домна Осиповна.
- Мало это!.. Они нынче очень жадны! - проговорил Бегушев.
- Совершенно довольно, а то вы его избалуете; он и с нас, грешных,
будет того же требовать.
Домна Осиповна не любила ни своих, ни чужих денег тратить много.
- В таком случае возьмите со стола сторублевую и расплачивайтесь с ним,
как знаете.
Домна Осиповна с удовольствием исполнила это приказание и, беря деньги,
увидала рецепт.
- Послать надо это? - спросила она.
- Да! - произнес не совсем охотно Бегушев.
Домна Осиповна немедля отправила Прокофия в аптеку, а сама подошла к
кровати Бегушева и даже встала перед ним на колени.
- Ты не сердишься теперь больше на меня? - говорила она нежным голосом
и, поймав руку Бегушева, начала ее целовать. - Ах, как я люблю тебя! -
шептала она.
Бегушев тоже умилился душой.
- Действительно, - сказал он, - надобно, чтобы женщина меня очень
любила: я сознаю теперь, какой я злой и пустой человек.
- Ты не злой, но очень ты умен! - заметила Домна Осиповна.
- Поглупей - лучше бы было?
- Лучше! - отвечала Домна Осиповна. - А доктор, скажи, как тебе
понравился?
- Пролаз, должно быть, великий!
- Но собой, не правда ли, как он хорош?
- Красота придворного лакея, - определил Бегушев.
- Ах да, это верно! - подхватила Домна Осиповна.
В самом деле доктор напоминал ей несколько придворного лакея, но,
впрочем, она любила в мужчинах подобную красоту.
Бегушев между тем сделался опять серьезен.
- У меня просьба к тебе: напиши от меня, под мою диктовку, письмо к
Тюменеву, - проговорил он.
- С удовольствием! - сказала Домна Осиповна и села за письменный стол.
Бегушев стал диктовать ей:
- Любезный друг! Я болен и это письмо пишу к тебе рукою Домны Осиповны.
Приезжай ко мне на святках погостить; мне нужно поговорить и посоветоваться
с тобою об очень серьезном для меня деле. - "О каком это серьезном деле?" -
подумала Домна Осиповна, заканчивая письмо.
- А какие могут быть у вас серьезные дела с Тюменевым? Может быть,
какая-нибудь старая любовь, про которую он знает? - спросила она Бегушева,
как бы шутя.
- Вовсе не любовь, а хочу с ним посоветоваться о наследстве после себя,
- объяснил Бегушев.
- О нет, не верю, - продолжала Домна Осиповна в том же шутливом тоне; а
потом, когда она ехала от Бегушева в его карете домой, то опять довольно
странная мысль промелькнула в ее голове: "Что, неужели же Бегушев, если он
будет делать духовную, то обойдет ее и не завещает ей хоть этой, например,
кареты с лошадьми!" Но мысль эту Домна Осиповна постаралась отогнать от
себя.
- О господи, пусть он живет; он единственное сокровище мое, -
прошептала она и несколько даже рассердилась на себя. Но что делать: "гони
природу в дверь, она влетит в окно!"
Глава II
Тюменев был человек, по наружности, по крайней мере, чрезвычайно сухой
и черствый - "прямолинейный", как называл его обыкновенно Бегушев, - и
единственным нежным чувством сего