твенно, больше живу в вагонах, на железной дороге. Я занимаюсь
коммерцией: распорядитель в нескольких компаниях и сам тоже имею подряды.
Нельзя, знаете: в год тысчонок шестьдесят-восемьдесят иногда зашибешь, -
приятно это и соблазнительно... - объяснил Янсутский.
- Но каким же образом вам позволяют носить ваш военный мундир? -
спросил Бегушев явно удивленным голосом.
- Да... ну, это что же!.. Я, собственно, схлопотал и сохранил себе эту
форму больше для апломба. Весу она, знаете, как-то больше дает между разным
этим мужичьем: подрядчиками... купцами!.. Россия-матушка еще страна
варварская: боится и уважает палку и светленький позументик!
Бегушев на это молчал.
- Вы, если я не ошибаюсь, дом свой в Москве имеете? - допрашивал его
Янсутский.
- Свой-с! - отвечал ему лаконически Бегушев.
- Надеюсь, что вы позволите мне быть у вас, - продолжал Янсутский,
слегка кланяясь, - у меня тоже здесь свой дом, который и вы, может быть,
знаете: на Тверской, против церкви; хатка этакая небольшая - на три улицы
выходит... Сам я, впрочем, не живу в нем, так как бываю в Москве на время
только...
Бегушев и на это совершенно промолчал.
- Буду иметь честь явиться к вам! - заключил Янсутский и,
расшаркавшись, отошел от Бегушева; но, проходя мимо широкоплечего с
аксельбантом генерала, почти в полспины поклонился ему. Генерал протянул ему
два пальца. Янсутский пожал их и, заметно оставшись очень доволен этим,
вышел с некоторою гордостью на средний проход, где, приостановившись,
взглянул на одну из бельэтажных лож, в которой сидела одна-одинехонька
совершенно бабочке подобная дама, очень богато разодетая, с целым ворохом
волос на голове, с лицом бледным и матовым, с светлыми, веселыми глазками и
с маленьким, вздернутым носиком. В продолжение всего акта она совершенно не
слушала оперы, сидела даже отвернувшись от сцены, очень часто зевала и
прислонялась головкой к спинке кресел, как бы затем, чтобы заснуть.
Единственным развлечением ее была стоявшая на перилах ложи бонбоньерка, из
которой она беспрестанно таскала конфекты, нехотя сосала, жевала их и
некоторые даже выкидывала из своего хорошенького рта. Увидав Янсутского,
дама сделала ему пригласительный знак рукою. Тот кивнул ей, в свою очередь,
головой и через несколько минут вошел к ней в ложу.
- На, съешь конфетку! - начала она, как только что он уселся рядом с
ней.
- Подите, не хочу! - отвечал Янсутский.
- Съешь!.. Съешь непременно! - повторила настойчиво дама и почти
насильно сунула ему в руку огромную конфекту.
Янсутский улыбнулся, пожал плечами; но делать нечего: начал есть
конфекту.
- С кем ты с последним мужчиной говорил? - спросила дама.
- С Бегушевым.
- А ты разве знаком с ним?
- Давным-давно, - отвечал Янсутский.
Дама после того, прищурив свои хорошенькие глазки, начала внимательно
смотреть на Бегушева.
- А он в самом деле очень хорош собой! - проговорила она, с живостью
повертывая свою головку к Янсутскому.
Бегушев в это время все еще стоял лицом к публике и действительно, по
благородству своей фигуры, был как отменный соболь между всеми.
- Чем же особенно хорош? Наконец, он не молод очень, - старик почти! -
возразил Янсутский.
- А он богат? - продолжала расспрашивать дама.
- Богат!
- Говорят,
коммерцией: распорядитель в нескольких компаниях и сам тоже имею подряды.
Нельзя, знаете: в год тысчонок шестьдесят-восемьдесят иногда зашибешь, -
приятно это и соблазнительно... - объяснил Янсутский.
- Но каким же образом вам позволяют носить ваш военный мундир? -
спросил Бегушев явно удивленным голосом.
- Да... ну, это что же!.. Я, собственно, схлопотал и сохранил себе эту
форму больше для апломба. Весу она, знаете, как-то больше дает между разным
этим мужичьем: подрядчиками... купцами!.. Россия-матушка еще страна
варварская: боится и уважает палку и светленький позументик!
Бегушев на это молчал.
- Вы, если я не ошибаюсь, дом свой в Москве имеете? - допрашивал его
Янсутский.
- Свой-с! - отвечал ему лаконически Бегушев.
- Надеюсь, что вы позволите мне быть у вас, - продолжал Янсутский,
слегка кланяясь, - у меня тоже здесь свой дом, который и вы, может быть,
знаете: на Тверской, против церкви; хатка этакая небольшая - на три улицы
выходит... Сам я, впрочем, не живу в нем, так как бываю в Москве на время
только...
Бегушев и на это совершенно промолчал.
- Буду иметь честь явиться к вам! - заключил Янсутский и,
расшаркавшись, отошел от Бегушева; но, проходя мимо широкоплечего с
аксельбантом генерала, почти в полспины поклонился ему. Генерал протянул ему
два пальца. Янсутский пожал их и, заметно оставшись очень доволен этим,
вышел с некоторою гордостью на средний проход, где, приостановившись,
взглянул на одну из бельэтажных лож, в которой сидела одна-одинехонька
совершенно бабочке подобная дама, очень богато разодетая, с целым ворохом
волос на голове, с лицом бледным и матовым, с светлыми, веселыми глазками и
с маленьким, вздернутым носиком. В продолжение всего акта она совершенно не
слушала оперы, сидела даже отвернувшись от сцены, очень часто зевала и
прислонялась головкой к спинке кресел, как бы затем, чтобы заснуть.
Единственным развлечением ее была стоявшая на перилах ложи бонбоньерка, из
которой она беспрестанно таскала конфекты, нехотя сосала, жевала их и
некоторые даже выкидывала из своего хорошенького рта. Увидав Янсутского,
дама сделала ему пригласительный знак рукою. Тот кивнул ей, в свою очередь,
головой и через несколько минут вошел к ней в ложу.
- На, съешь конфетку! - начала она, как только что он уселся рядом с
ней.
- Подите, не хочу! - отвечал Янсутский.
- Съешь!.. Съешь непременно! - повторила настойчиво дама и почти
насильно сунула ему в руку огромную конфекту.
Янсутский улыбнулся, пожал плечами; но делать нечего: начал есть
конфекту.
- С кем ты с последним мужчиной говорил? - спросила дама.
- С Бегушевым.
- А ты разве знаком с ним?
- Давным-давно, - отвечал Янсутский.
Дама после того, прищурив свои хорошенькие глазки, начала внимательно
смотреть на Бегушева.
- А он в самом деле очень хорош собой! - проговорила она, с живостью
повертывая свою головку к Янсутскому.
Бегушев в это время все еще стоял лицом к публике и действительно, по
благородству своей фигуры, был как отменный соболь между всеми.
- Чем же особенно хорош? Наконец, он не молод очень, - старик почти! -
возразил Янсутский.
- А он богат? - продолжала расспрашивать дама.
- Богат!
- Говорят,