кий в день именин своих, часов еще в десять
утра, приехал в один из очень дорогих отелей и объявил там, что он человекам
восьми желает дать обед; потом, заказав самый обед, выбрал для него лучшее
отделение отеля и распорядился, чтобы тут сейчас же начали накрывать на
стол. Затем он съездил, привез и собственными руками внес в избранное им
отделение монстры-ананасы, которые, когда уложили их на вазы, доставали
своею зеленью чуть не до потолка. Янсутский остался этим очень доволен; но
зато в ужас пришел, когда увидел приготовленные для обеда канделябры, - ни
дать ни взять какие бывают на похоронных обедах. Он немедля приказал их
взять к черту, послал в магазин и велел оттуда принести прежде еще им
виденные там четыре очень дорогие, из белой бронзы, многосвечные шандалы и
купил их - с тем, чтобы после отпразднования они были отправлены к m-me
Меровой. По случаю пыли на драпировке, коврах и на мебели у него вышла целая
история с хозяином отеля. Янсутский требовал, чтобы позвали обойщика и вс„
бы это выбили, вычистили. Хозяин-француз, с своей стороны, уверял, что у
него все выбито, чисто; а Янсутский кричал, что у него все не чисто. Француз
вспыхнул от гнева, и только надежда получить с господина полковника
порядочный барыш удержала его в границах приличия, и он даже велел все
исполнить по желанию Янсутского, который потом прямо из отеля поскакал к
Меровой. Он застал ее чуть не в одном белье, раскричался на нее жесточайшим
образом за то, что она накануне, на каком-то дурацком вечере, просидела
часов до пяти и теперь была с измятой, как тряпка, кожею, тогда как
Янсутский никогда в такой степени не желал, как сегодня, чтобы она была
хороша собою.
* * *
Домна Осиповна, в свою очередь, тоже немало хлопотала по случаю
предстоящего обеда. Она еще заранее сказала Бегушеву, что хочет приехать на
обед с ним вместе и даже в его экипаже. Бегушева несколько удивило это.
- Но ловко ли будет? - спросил он.
- Очень ловко!.. Я с сегодняшнего дня вовсе не намерена скрывать наших
отношений, - пояснила Домна Осиповна.
Мы знаем, что она перед тем только покончила с мужем все дела свои.
Бегушев промолчал, но в сущности такое ее намерение ему не понравилось.
По его понятиям, женщине не стараться скрывать подобных отношений не
следовало, потому что это показывало в ней некоторое отсутствие стыдливости.
- И, пожалуйста, заезжайте за мной в вашем новом фаэтоне и на ваших
вороных лошадях, а не на противных гнедых! - дополнила Домна Осиповна.
- Но вороные, - возразил было Бегушев, - ужасно резвы: на них того и
гляди или себе голову сломишь, или задавишь кого-нибудь. Я хочу велеть их
продать.
- Не смейте этого и думать! - почти прикрикнула на него Домна Осиповна.
- Я обожаю этих лошадей, и на них извольте заехать за мной.
Бегушеву и это желание ее показалось довольно странным.
В самый день обеда Домна Осиповна с двенадцати часов затворилась в
своей уборной и стала себе "делать лицо". Для этого она прежде всего
попритерлась несколько, а затем начала себе закопченной шпилькой выводить
линии на веках; потом насурмила себе несколько брови, сгладила их и
подкрасила розовой помадой свои губы. "Сделав лицо", Домна Осиповна
принялась причесываться, что сопровождалось почти драматическими сц
утра, приехал в один из очень дорогих отелей и объявил там, что он человекам
восьми желает дать обед; потом, заказав самый обед, выбрал для него лучшее
отделение отеля и распорядился, чтобы тут сейчас же начали накрывать на
стол. Затем он съездил, привез и собственными руками внес в избранное им
отделение монстры-ананасы, которые, когда уложили их на вазы, доставали
своею зеленью чуть не до потолка. Янсутский остался этим очень доволен; но
зато в ужас пришел, когда увидел приготовленные для обеда канделябры, - ни
дать ни взять какие бывают на похоронных обедах. Он немедля приказал их
взять к черту, послал в магазин и велел оттуда принести прежде еще им
виденные там четыре очень дорогие, из белой бронзы, многосвечные шандалы и
купил их - с тем, чтобы после отпразднования они были отправлены к m-me
Меровой. По случаю пыли на драпировке, коврах и на мебели у него вышла целая
история с хозяином отеля. Янсутский требовал, чтобы позвали обойщика и вс„
бы это выбили, вычистили. Хозяин-француз, с своей стороны, уверял, что у
него все выбито, чисто; а Янсутский кричал, что у него все не чисто. Француз
вспыхнул от гнева, и только надежда получить с господина полковника
порядочный барыш удержала его в границах приличия, и он даже велел все
исполнить по желанию Янсутского, который потом прямо из отеля поскакал к
Меровой. Он застал ее чуть не в одном белье, раскричался на нее жесточайшим
образом за то, что она накануне, на каком-то дурацком вечере, просидела
часов до пяти и теперь была с измятой, как тряпка, кожею, тогда как
Янсутский никогда в такой степени не желал, как сегодня, чтобы она была
хороша собою.
* * *
Домна Осиповна, в свою очередь, тоже немало хлопотала по случаю
предстоящего обеда. Она еще заранее сказала Бегушеву, что хочет приехать на
обед с ним вместе и даже в его экипаже. Бегушева несколько удивило это.
- Но ловко ли будет? - спросил он.
- Очень ловко!.. Я с сегодняшнего дня вовсе не намерена скрывать наших
отношений, - пояснила Домна Осиповна.
Мы знаем, что она перед тем только покончила с мужем все дела свои.
Бегушев промолчал, но в сущности такое ее намерение ему не понравилось.
По его понятиям, женщине не стараться скрывать подобных отношений не
следовало, потому что это показывало в ней некоторое отсутствие стыдливости.
- И, пожалуйста, заезжайте за мной в вашем новом фаэтоне и на ваших
вороных лошадях, а не на противных гнедых! - дополнила Домна Осиповна.
- Но вороные, - возразил было Бегушев, - ужасно резвы: на них того и
гляди или себе голову сломишь, или задавишь кого-нибудь. Я хочу велеть их
продать.
- Не смейте этого и думать! - почти прикрикнула на него Домна Осиповна.
- Я обожаю этих лошадей, и на них извольте заехать за мной.
Бегушеву и это желание ее показалось довольно странным.
В самый день обеда Домна Осиповна с двенадцати часов затворилась в
своей уборной и стала себе "делать лицо". Для этого она прежде всего
попритерлась несколько, а затем начала себе закопченной шпилькой выводить
линии на веках; потом насурмила себе несколько брови, сгладила их и
подкрасила розовой помадой свои губы. "Сделав лицо", Домна Осиповна
принялась причесываться, что сопровождалось почти драматическими сц