тил он вначале.
- А вы смеете играть с пьяным?.. Смеете? Вы знаете, что вас в Титовку
за это посадят! - сказал Янсутский и хотел было уйти.
Граф более не выдержал.
- Подлец! - крикнул он ему.
В ответ на это Янсутский ничего не сказал, а, быстро повернувшись
назад, подошел к графу и дал ему пощечину. Тот, в свою очередь, обезумел от
гнева: с замечательною для семидесятилетнего почти старика силою он выхватил
у близстоящего маркера тяжеловесный кий, ударил им Янсутского по голове,
сшиб его этим ударом с ног, затем стал пихать его ногами, плевать ему в
лицо. Вся злость, накопившаяся издавна в душе графа против Янсутского,
вылилась в эту минуту. Маркеры и сбежавшиеся лакеи едва растащили их, и
Янсутского, как более почетного посетителя и много тратившего у них денег,
они отправили с знакомым извозчиком домой, а графа, вздумавшего было
доказывать, что он прав, вывели не совсем вежливо и просили больше не
посещать их отеля. Дома графа, как мы знаем, тоже ожидало не совсем приятное
известие. Прокофий, всегда его терпеть не могший и почти вслух называвший
"пришлой собакой", нарочно сам ему отворил на этот раз дверь и сказал, что
Александр Иванович не приказал графу являться к себе на глаза.
- Как не являться? - спросил тот, будучи удивлен и встревожен таким
приказанием.
- Так: сидите там у себя наверху! - дополнил Прокофий.
Граф пожал плечами и, делать нечего, покорился молча своей участи.
Кроме всех этих оскорбительных в нравственном смысле сюрпризов, он
чувствовал довольно сильную физическую боль в левой щеке от удара Янсутского
и поламыванье в плечах от толчков, которыми будто бы нечаянно при
выпроваживании наградили его трактирные служители.
Поутру, впрочем, Бегушев смиловался над графом и позвал его к себе.
Хвостиков очень этому обрадовался, и его смущало одно, - что под левым
глазом у него выступил большой синяк; тщетно затирал он его помадой, мелом,
пудрой - синяк виднелся.
Бегушев встретил графа сурово.
- Что вы, человек или камень бесчувственный? - отрезал он ему прямо.
- До сих пор был человеком, - отвечал Хвостиков уклончиво.
- То-то до сих пор, а теперь перестали: у вас дочь умирает, а вы где-то
в кабаке пьянствуете, - продолжал Бегушев.
Граф сделал вид, что этими последними словами очень обиделся.
- Я был не в кабаке, а в одном из лучших отелей, где бываете и вы, и
Елизавета Николаевна вовсе не опасно больна: я говорил об ее болезни с
докторами; они меня заверили, что она скоро должна поправиться.
- Вы не лжете это? - спросил его Бегушев.
- Можете думать, что я лгу или не лгу, - это как вам угодно, - отвечал
граф тем же обиженным тоном: он сообразил уж, из какой причины проистекало
такое живое участие Бегушева к болезни Елизаветы Николаевны, и внутренне
чрезвычайно этому обрадовался, ожидая, что если случится то, что он
предполагал, так он заставит своего патрона гораздо почтительней с ним
обходиться.
- Это что у вас за украшение? - продолжал между тем Бегушев, заметивший
у графа синяк под глазом.
- На бильярде играл и на кий нечаянно наткнулся! - придумал тот.
- Странная неосторожность!.. - произнес, усмехаясь, Бегушев. - Но когда
в больницу приезжает главный доктор? - присовокупил он.
- В двенадцать часов, я об этом спрашивал даже, - солгал еще раз граф.
- А вы смеете играть с пьяным?.. Смеете? Вы знаете, что вас в Титовку
за это посадят! - сказал Янсутский и хотел было уйти.
Граф более не выдержал.
- Подлец! - крикнул он ему.
В ответ на это Янсутский ничего не сказал, а, быстро повернувшись
назад, подошел к графу и дал ему пощечину. Тот, в свою очередь, обезумел от
гнева: с замечательною для семидесятилетнего почти старика силою он выхватил
у близстоящего маркера тяжеловесный кий, ударил им Янсутского по голове,
сшиб его этим ударом с ног, затем стал пихать его ногами, плевать ему в
лицо. Вся злость, накопившаяся издавна в душе графа против Янсутского,
вылилась в эту минуту. Маркеры и сбежавшиеся лакеи едва растащили их, и
Янсутского, как более почетного посетителя и много тратившего у них денег,
они отправили с знакомым извозчиком домой, а графа, вздумавшего было
доказывать, что он прав, вывели не совсем вежливо и просили больше не
посещать их отеля. Дома графа, как мы знаем, тоже ожидало не совсем приятное
известие. Прокофий, всегда его терпеть не могший и почти вслух называвший
"пришлой собакой", нарочно сам ему отворил на этот раз дверь и сказал, что
Александр Иванович не приказал графу являться к себе на глаза.
- Как не являться? - спросил тот, будучи удивлен и встревожен таким
приказанием.
- Так: сидите там у себя наверху! - дополнил Прокофий.
Граф пожал плечами и, делать нечего, покорился молча своей участи.
Кроме всех этих оскорбительных в нравственном смысле сюрпризов, он
чувствовал довольно сильную физическую боль в левой щеке от удара Янсутского
и поламыванье в плечах от толчков, которыми будто бы нечаянно при
выпроваживании наградили его трактирные служители.
Поутру, впрочем, Бегушев смиловался над графом и позвал его к себе.
Хвостиков очень этому обрадовался, и его смущало одно, - что под левым
глазом у него выступил большой синяк; тщетно затирал он его помадой, мелом,
пудрой - синяк виднелся.
Бегушев встретил графа сурово.
- Что вы, человек или камень бесчувственный? - отрезал он ему прямо.
- До сих пор был человеком, - отвечал Хвостиков уклончиво.
- То-то до сих пор, а теперь перестали: у вас дочь умирает, а вы где-то
в кабаке пьянствуете, - продолжал Бегушев.
Граф сделал вид, что этими последними словами очень обиделся.
- Я был не в кабаке, а в одном из лучших отелей, где бываете и вы, и
Елизавета Николаевна вовсе не опасно больна: я говорил об ее болезни с
докторами; они меня заверили, что она скоро должна поправиться.
- Вы не лжете это? - спросил его Бегушев.
- Можете думать, что я лгу или не лгу, - это как вам угодно, - отвечал
граф тем же обиженным тоном: он сообразил уж, из какой причины проистекало
такое живое участие Бегушева к болезни Елизаветы Николаевны, и внутренне
чрезвычайно этому обрадовался, ожидая, что если случится то, что он
предполагал, так он заставит своего патрона гораздо почтительней с ним
обходиться.
- Это что у вас за украшение? - продолжал между тем Бегушев, заметивший
у графа синяк под глазом.
- На бильярде играл и на кий нечаянно наткнулся! - придумал тот.
- Странная неосторожность!.. - произнес, усмехаясь, Бегушев. - Но когда
в больницу приезжает главный доктор? - присовокупил он.
- В двенадцать часов, я об этом спрашивал даже, - солгал еще раз граф.