ушев от него
ушел, он, наскоро собравшись и одевшись, сошел вниз, где, впрочем, увидав
приготовленные блага к обеду, не мог удержаться и, выпив залпом две рюмки
водки, закусил их огромными кусищами икры, сыру и, захватив потом с собою
около пятка пирожков, - отправился. Граф очень ясно сообразил, что
материальную сторону существования его дочери Бегушев обеспечит,
следовательно, в этом отношении нечего много беспокоиться; что касается до
болезни Елизаветы Николаевны, так тут что ж, ничего не поделаешь - воля
божья! Но как бы то ни было, при встрече с ней он решился разыграть сцену
истерзанного, но вместе с тем и обрадованного отца, нашедшего нечаянно дочь
свою.
Въехав с большим трудом в карете на двор дома Хворостова, граф от
кинувшегося ему в нос зловония поморщился; ему, конечно, случалось живать на
отвратительных дворах, однако на таком еще не приходилось! Найдя, как и
Бегушев, случайно дверь в подвальный этаж, Хвостиков отмахнул ее с тем,
чтобы с сценически-драматическою поспешностью войти к дочери; но сделать это
отчасти помешал ему лежащий в передней ягненочек, который при появлении
графа почему-то испугался и бросился ему прямо под ноги. Граф, вообразив,
что это собачонка, толкнул ягненка в бок, так что бедняга взлетел на воздух,
не произведя, по своей овечьей кротости, никакого, даже жалобного, звука.
Граф проник, наконец, в комнату дочери и, прямо бросившись к ней,
заключил ее в свои объятия.
- Дочь моя!.. Дочь моя!.. - воскликнул он фальшиво-трагическим голосом;
но, рассмотрев, наконец, что Елизавета Николаевна более походила на труп,
чем на живое существо, присовокупил искренно и с настоящими слезами:
- Лиза, друг мой, что такое с тобою? Что такое?
Мерова, закрыв себе лицо рукою, рыдала.
- Сейчас в карету!.. Я приехал за тобой в карете!.. Одевайся, сокровище
мое!.. - говорил граф, подсобляя дочери приподняться с постели.
Когда Елизавета Николаевна с большим усилием встала на ноги, то
оказалось, что вместо башмаков на ней были какие-то опорки; платьишко она
вынула из-под себя: оно служило ей вместо простыни, но по покрою своему
все-таки было щеголеватое.
- Какое у тебя платье ужасное, тебе всего прежде надобно сшить платье,
- говорил граф.
- Я, как переехала сюда, все заложила и продала, - произнесла Елизавета
Николаевна, торопливо и судорожно застегивая небольшое число переломленных
пуговиц, оставшихся на лифе.
- Но что же сверху? - спросил граф.
Елизавета Николаевна показала на свой худой бурнусишко, сшитый из
легонького летнего трико, а на дворе между тем было сыро и холодно.
- Это невозможно! - воскликнул граф и надел на дочь сверх платья
валявшийся на полу ее утренний капот, обернул ее во все, какие только нашел
в комнате, тряпки, завязал ей шею своим носовым платком и, укутав таким
образом, повел в карету. Вдруг выскочила жидовка.
- А что же деньги? - взвизгнула она.
- Заплатят! - отвечал ей граф, не переставая вести дочь.
- Да когда же заплатят? - визжала жидовка.
- Когда захочу! - ответил граф, неторопливо усаживая дочь в карету.
- Караул!.. - закричала жидовка.
Разгребавший грязь дворник рассмеялся при этом.
- Вот тебе твой счет и твои деньги! - сказал граф Хвостиков, сев уже в
карету и подавая жидовке то и другое.
Она обмерла: граф выдавал ей только
ушел, он, наскоро собравшись и одевшись, сошел вниз, где, впрочем, увидав
приготовленные блага к обеду, не мог удержаться и, выпив залпом две рюмки
водки, закусил их огромными кусищами икры, сыру и, захватив потом с собою
около пятка пирожков, - отправился. Граф очень ясно сообразил, что
материальную сторону существования его дочери Бегушев обеспечит,
следовательно, в этом отношении нечего много беспокоиться; что касается до
болезни Елизаветы Николаевны, так тут что ж, ничего не поделаешь - воля
божья! Но как бы то ни было, при встрече с ней он решился разыграть сцену
истерзанного, но вместе с тем и обрадованного отца, нашедшего нечаянно дочь
свою.
Въехав с большим трудом в карете на двор дома Хворостова, граф от
кинувшегося ему в нос зловония поморщился; ему, конечно, случалось живать на
отвратительных дворах, однако на таком еще не приходилось! Найдя, как и
Бегушев, случайно дверь в подвальный этаж, Хвостиков отмахнул ее с тем,
чтобы с сценически-драматическою поспешностью войти к дочери; но сделать это
отчасти помешал ему лежащий в передней ягненочек, который при появлении
графа почему-то испугался и бросился ему прямо под ноги. Граф, вообразив,
что это собачонка, толкнул ягненка в бок, так что бедняга взлетел на воздух,
не произведя, по своей овечьей кротости, никакого, даже жалобного, звука.
Граф проник, наконец, в комнату дочери и, прямо бросившись к ней,
заключил ее в свои объятия.
- Дочь моя!.. Дочь моя!.. - воскликнул он фальшиво-трагическим голосом;
но, рассмотрев, наконец, что Елизавета Николаевна более походила на труп,
чем на живое существо, присовокупил искренно и с настоящими слезами:
- Лиза, друг мой, что такое с тобою? Что такое?
Мерова, закрыв себе лицо рукою, рыдала.
- Сейчас в карету!.. Я приехал за тобой в карете!.. Одевайся, сокровище
мое!.. - говорил граф, подсобляя дочери приподняться с постели.
Когда Елизавета Николаевна с большим усилием встала на ноги, то
оказалось, что вместо башмаков на ней были какие-то опорки; платьишко она
вынула из-под себя: оно служило ей вместо простыни, но по покрою своему
все-таки было щеголеватое.
- Какое у тебя платье ужасное, тебе всего прежде надобно сшить платье,
- говорил граф.
- Я, как переехала сюда, все заложила и продала, - произнесла Елизавета
Николаевна, торопливо и судорожно застегивая небольшое число переломленных
пуговиц, оставшихся на лифе.
- Но что же сверху? - спросил граф.
Елизавета Николаевна показала на свой худой бурнусишко, сшитый из
легонького летнего трико, а на дворе между тем было сыро и холодно.
- Это невозможно! - воскликнул граф и надел на дочь сверх платья
валявшийся на полу ее утренний капот, обернул ее во все, какие только нашел
в комнате, тряпки, завязал ей шею своим носовым платком и, укутав таким
образом, повел в карету. Вдруг выскочила жидовка.
- А что же деньги? - взвизгнула она.
- Заплатят! - отвечал ей граф, не переставая вести дочь.
- Да когда же заплатят? - визжала жидовка.
- Когда захочу! - ответил граф, неторопливо усаживая дочь в карету.
- Караул!.. - закричала жидовка.
Разгребавший грязь дворник рассмеялся при этом.
- Вот тебе твой счет и твои деньги! - сказал граф Хвостиков, сев уже в
карету и подавая жидовке то и другое.
Она обмерла: граф выдавал ей только