в, отнимая руку. - Я теперь пойду домой
и предуведомлю поосторожней вашего отца, и мы перевезем вас на хорошую,
удобную квартиру.
Сначала Мерова слушала молча и довольно спокойно, но на последних
словах опять встрепенулась.
- Нет, Бегушев; не на квартиру, а в больницу... Я не стою большего... -
произнесла она.
- Если хотите, - и в больницу! - не спорил с ней Бегушев и поднялся,
чтобы поскорее возвратиться домой и послать графа к дочери.
- Вы уже уходите?.. - произнесла Мерова, и глаза ее мгновенно, как
бывает это у детей, наполнились слезами. - Зачем же тогда и приходили ко
мне? - присовокупила она почти отчаянным голосом.
- Я останусь, когда вы желаете этого!.. - отвечал Бегушев.
- Да... - почти приказала ему Мерова.
Несмотря на то, что у Елизаветы Николаевны, за исключением хорошеньких
глазок и роскошных густых волос, никаких уже прелестей женских не
существовало, но она - полураздетая, полуоборванная - произвела сильное
раздражающее впечатление на моего пожилого героя; и странное дело: по своим
средствам Бегушев, конечно, давно бы мог половину театрального кордебалета
победить, однако он ни на кого из тамошних гурий и не глядел даже, а на
Мерову глядел.
- Мильшинский этот - помните, - сказала вдруг она, - в тюрьме сидит!
- За что?
- Украл казенные деньги в банке... Хорошо, что я тогда, как приехала с
ним в Киев, так и бросила его; а то сказали бы, что он на меня их
промотал... - проговорила Мерова.
Но где она потом жила - и, вероятно, с кем-нибудь жила, - Бегушев
старался как бы забыть и не думать об этом.
Елизавета Николаевна от напряжения при разговоре сильно раскашлялась.
Бегушев, чтобы не дать ей возможности затруднять себя, начал сам ей
рассказывать.
- А здесь без вас много новостей случилось...
- Какие? - спросила Мерова.
- Самая крупная та, что муж Домны Осиповны пьяный оборвался с третьего
этажа из окна и расшибся до смерти.
Мерова широко раскрыла свои хорошенькие глазки.
- Для чего он оборвался? - спросила она с удивлением.
- Это его спросить надобно!
- А Домна Осиповна огорчена была этим?
- Не знаю, слышал только, что получила от него в наследство все
состояние.
- Ну да, непременно!.. - подхватила Мерова. - Она всегда мечтала об
том, чтобы как-нибудь себе в ручку - хап!.. хап!.. Впрочем, это и лучше!..
Проговоря последние слова, Елизавета Николаевна вдруг обеими руками
взяла себя за левый бок и стала метаться на постели.
- Что такое с вами? - спросил ее испугавшийся Бегушев.
- Тут очень болит, точно ножами режет, - отвечала она.
- И давно вы чувствуете эту боль?
- Давно, но нынче она сделалась гораздо сильней... Я в последний год
вина очень много пила!..
Такое признание Елизаветы Николаевны покоробило Бегушева.
- Но что теперь делает Домна Осиповна? - продолжала больная, едва
переводя дыхание.
- Она вышла замуж за доктора Перехватова, - сказал Бегушев.
Елизавета Николаевна опять приподнялась немного на постели и
проговорила:
- Ах, она дура этакая, глупее меня даже!
- Что ж тут глупого? - возразил Бегушев. - Доктор молод, красив,
влюблен в нее...
- Нет, какое красив!.. Он гадок!.. Он кучер, форейтор смазливый... Я
знала его еще студентом, он тогда жил на содержании у одной купчихи
и предуведомлю поосторожней вашего отца, и мы перевезем вас на хорошую,
удобную квартиру.
Сначала Мерова слушала молча и довольно спокойно, но на последних
словах опять встрепенулась.
- Нет, Бегушев; не на квартиру, а в больницу... Я не стою большего... -
произнесла она.
- Если хотите, - и в больницу! - не спорил с ней Бегушев и поднялся,
чтобы поскорее возвратиться домой и послать графа к дочери.
- Вы уже уходите?.. - произнесла Мерова, и глаза ее мгновенно, как
бывает это у детей, наполнились слезами. - Зачем же тогда и приходили ко
мне? - присовокупила она почти отчаянным голосом.
- Я останусь, когда вы желаете этого!.. - отвечал Бегушев.
- Да... - почти приказала ему Мерова.
Несмотря на то, что у Елизаветы Николаевны, за исключением хорошеньких
глазок и роскошных густых волос, никаких уже прелестей женских не
существовало, но она - полураздетая, полуоборванная - произвела сильное
раздражающее впечатление на моего пожилого героя; и странное дело: по своим
средствам Бегушев, конечно, давно бы мог половину театрального кордебалета
победить, однако он ни на кого из тамошних гурий и не глядел даже, а на
Мерову глядел.
- Мильшинский этот - помните, - сказала вдруг она, - в тюрьме сидит!
- За что?
- Украл казенные деньги в банке... Хорошо, что я тогда, как приехала с
ним в Киев, так и бросила его; а то сказали бы, что он на меня их
промотал... - проговорила Мерова.
Но где она потом жила - и, вероятно, с кем-нибудь жила, - Бегушев
старался как бы забыть и не думать об этом.
Елизавета Николаевна от напряжения при разговоре сильно раскашлялась.
Бегушев, чтобы не дать ей возможности затруднять себя, начал сам ей
рассказывать.
- А здесь без вас много новостей случилось...
- Какие? - спросила Мерова.
- Самая крупная та, что муж Домны Осиповны пьяный оборвался с третьего
этажа из окна и расшибся до смерти.
Мерова широко раскрыла свои хорошенькие глазки.
- Для чего он оборвался? - спросила она с удивлением.
- Это его спросить надобно!
- А Домна Осиповна огорчена была этим?
- Не знаю, слышал только, что получила от него в наследство все
состояние.
- Ну да, непременно!.. - подхватила Мерова. - Она всегда мечтала об
том, чтобы как-нибудь себе в ручку - хап!.. хап!.. Впрочем, это и лучше!..
Проговоря последние слова, Елизавета Николаевна вдруг обеими руками
взяла себя за левый бок и стала метаться на постели.
- Что такое с вами? - спросил ее испугавшийся Бегушев.
- Тут очень болит, точно ножами режет, - отвечала она.
- И давно вы чувствуете эту боль?
- Давно, но нынче она сделалась гораздо сильней... Я в последний год
вина очень много пила!..
Такое признание Елизаветы Николаевны покоробило Бегушева.
- Но что теперь делает Домна Осиповна? - продолжала больная, едва
переводя дыхание.
- Она вышла замуж за доктора Перехватова, - сказал Бегушев.
Елизавета Николаевна опять приподнялась немного на постели и
проговорила:
- Ах, она дура этакая, глупее меня даже!
- Что ж тут глупого? - возразил Бегушев. - Доктор молод, красив,
влюблен в нее...
- Нет, какое красив!.. Он гадок!.. Он кучер, форейтор смазливый... Я
знала его еще студентом, он тогда жил на содержании у одной купчихи