ься в подвальный этаж белого угольного дома, надобно было
пройти через двор, переполненный всякого рода зловониями, мусором, грязью, и
спуститься ступеней десять вниз, что сделав, Бегушев очутился в совершенной
темноте и, схватив наугад первую попавшуюся ему под руку скобку, дернул
дверь к себе. Та отворилась, издав резкий, дребезжащий звонок, и вместе с
тем шлепнулся стоящий у дверей и умевший еще только ходить около стен
черномазый, курчавый жиденок и заревел благим матом. Сверх того Бегушеву
невольно, сквозь слабо мерцающий свет в комнате, показался лежащий в углу, в
навозной куче, маленький ягненочек, приготовляемый, вероятно, к торжеству
агнца пасхального. На раздавшийся рев и звонок выскочила тоже курчавая,
черноволосая и грязная жидовка. Схватывая ребенка на руки, она прокричала
визгливым голосом:
- Кого вам надо?
- У вас тут одна больная дама живет?.. Я хочу ее видеть!
- Она вон тут - в этой комнатке лежит... - отвечала гораздо вежливей
жидовка и зажимая ребенку рот, чтобы он не орал.
Несмотря на темноту в комнате, дочь Израиля рассмотрела на Бегушеве
дорогое пальто и поняла тотчас, что это, должно быть, важный господин.
- Я уж, сударь, не знаю, что мне с ней и делать, - продолжала она, -
хоть в полицию объявлять: живет третий месяц, денег мне не платит... Умрет -
на что мне ее хоронить... Пусть ее берут, куда хотят!..
- Вам вс„ заплатят... - сказал Бегушев и подал жидовке десять рублей.
Точно кошка рыбью головку, подхватила жидовка своими костлявыми
пальцами деньги.
- На этом, сударь, благодарю вас покорно! - воскликнула она.
По-русски дочь Израиля, как мы видим, говорила почище любой
великорусской торговки: у ней звяканья даже в произношении никакого не
чувствовалось.
- Пожалуйте, сударь, вот тут порожек маленький, не оступитесь!.. -
рассыпалась она перед Бегушевым, вводя его в комнату больной жилицы, где он
увидел... чему сначала глазам своим не поверил... увидел, что на худой
кроватишке, под дырявым, изношенным бурнусом, лежала Елизавета Николаевна
Мерова; худа она была, как скелет, на лице ее виднелось тупое отчаяние!
- Бегушев! - воскликнула она, взмахнув на него все еще хорошенькие свои
глазки.
- Елизавета Николаевна, давно ли вы в Москве? - говорил тот, сам не
сознавая хорошенько, что такое он говорит.
- Зачем вы пришли ко мне? Зачем? - спрашивала Мерова, горя вся в лице.
Бегушев молчал.
- А, чтобы посмеяться надо мной!.. Полюбопытствовать, в каком я
положении... Написать об этом другу вашему Тюменеву!.. Хорошо, Александр
Иванович, хорошо!.. Спасибо вам!..
И Мерова, упав лицом на подушку, зарыдала.
У Бегушева сердце разрывалось от жалости.
- Я пришел к вам, чтобы сказать, что отец ваш живет у меня!.. -
проговорил он, опять-таки не зная, зачем он это говорит.
- Отец мой... у вас?.. - спросила Мерова, приподнявшись с подушки.
- У меня, - с тех пор, как вы уехали из Петербурга.
Мерова поникла головой.
- Тюменев прогнал его, я это предчувствовала... - проговорила она.
Бегушев между тем сел на ближайший к ней стул.
- Вот что, голубушка, - начал он и слегка положил было свою руку на
руку Меровой.
- Не дотрагивайтесь до меня!.. Это невозможно! - воскликнула она, как
бы ужаленная и затрепетав всем телом.
- Хорошо!.. - проговорил Бегуше
пройти через двор, переполненный всякого рода зловониями, мусором, грязью, и
спуститься ступеней десять вниз, что сделав, Бегушев очутился в совершенной
темноте и, схватив наугад первую попавшуюся ему под руку скобку, дернул
дверь к себе. Та отворилась, издав резкий, дребезжащий звонок, и вместе с
тем шлепнулся стоящий у дверей и умевший еще только ходить около стен
черномазый, курчавый жиденок и заревел благим матом. Сверх того Бегушеву
невольно, сквозь слабо мерцающий свет в комнате, показался лежащий в углу, в
навозной куче, маленький ягненочек, приготовляемый, вероятно, к торжеству
агнца пасхального. На раздавшийся рев и звонок выскочила тоже курчавая,
черноволосая и грязная жидовка. Схватывая ребенка на руки, она прокричала
визгливым голосом:
- Кого вам надо?
- У вас тут одна больная дама живет?.. Я хочу ее видеть!
- Она вон тут - в этой комнатке лежит... - отвечала гораздо вежливей
жидовка и зажимая ребенку рот, чтобы он не орал.
Несмотря на темноту в комнате, дочь Израиля рассмотрела на Бегушеве
дорогое пальто и поняла тотчас, что это, должно быть, важный господин.
- Я уж, сударь, не знаю, что мне с ней и делать, - продолжала она, -
хоть в полицию объявлять: живет третий месяц, денег мне не платит... Умрет -
на что мне ее хоронить... Пусть ее берут, куда хотят!..
- Вам вс„ заплатят... - сказал Бегушев и подал жидовке десять рублей.
Точно кошка рыбью головку, подхватила жидовка своими костлявыми
пальцами деньги.
- На этом, сударь, благодарю вас покорно! - воскликнула она.
По-русски дочь Израиля, как мы видим, говорила почище любой
великорусской торговки: у ней звяканья даже в произношении никакого не
чувствовалось.
- Пожалуйте, сударь, вот тут порожек маленький, не оступитесь!.. -
рассыпалась она перед Бегушевым, вводя его в комнату больной жилицы, где он
увидел... чему сначала глазам своим не поверил... увидел, что на худой
кроватишке, под дырявым, изношенным бурнусом, лежала Елизавета Николаевна
Мерова; худа она была, как скелет, на лице ее виднелось тупое отчаяние!
- Бегушев! - воскликнула она, взмахнув на него все еще хорошенькие свои
глазки.
- Елизавета Николаевна, давно ли вы в Москве? - говорил тот, сам не
сознавая хорошенько, что такое он говорит.
- Зачем вы пришли ко мне? Зачем? - спрашивала Мерова, горя вся в лице.
Бегушев молчал.
- А, чтобы посмеяться надо мной!.. Полюбопытствовать, в каком я
положении... Написать об этом другу вашему Тюменеву!.. Хорошо, Александр
Иванович, хорошо!.. Спасибо вам!..
И Мерова, упав лицом на подушку, зарыдала.
У Бегушева сердце разрывалось от жалости.
- Я пришел к вам, чтобы сказать, что отец ваш живет у меня!.. -
проговорил он, опять-таки не зная, зачем он это говорит.
- Отец мой... у вас?.. - спросила Мерова, приподнявшись с подушки.
- У меня, - с тех пор, как вы уехали из Петербурга.
Мерова поникла головой.
- Тюменев прогнал его, я это предчувствовала... - проговорила она.
Бегушев между тем сел на ближайший к ней стул.
- Вот что, голубушка, - начал он и слегка положил было свою руку на
руку Меровой.
- Не дотрагивайтесь до меня!.. Это невозможно! - воскликнула она, как
бы ужаленная и затрепетав всем телом.
- Хорошо!.. - проговорил Бегуше