ого пил! - отнекивался было сначала генерал, но потом
жадно и залпом выпил весь стакан; граф Хвостиков и Бегушев также последовали
его примеру.
Снова повторено было наполнение стаканов, и таким образом бутылки как
бы не бывало. Хозяин велел подать новую. Трахов, попробовав груши,
воскликнул:
- Хоть бы в Париже такие груши!
- В Париже нет таких, - подхватил Хвостиков.
Выпитая затем еще бутылка окончательно воодушевила беседующих.
- Знаете, cousin, - начал вдруг генерал, - если у нас начнется война, я
непременно пойду: мне смертельно надоела моя полуштатская и полувоенная
служба.
- Всем надобно идти, всем! - решил граф.
- А вы, cousin, не тряхнете стариною, не пойдете? Вам надобно послужить
еще отечеству! - продолжал генерал.
- Может быть, пойду, - отвечал Бегушев протяжно и какой-то совершенно
низовой октавой.
После того разговор перешел на скандалезные анекдоты, которых граф
Хвостиков знал множество и передавал их с неподражаемым искусством. Трахов
хохотал до слез, Бегушев тоже посмеивался; между тем спрошена была еще
бутылка, выпита, словом, и старики куликнули порядочно. Трахов, наконец,
тяжело поднялся со стула, чтобы ехать домой. Граф Хвостиков напросился
проводить его и, конечно, провез генерала куда-нибудь в недоброе место.
Бегушев остался в грустно-сентиментальном настроении. Он думал о Домне
Осиповне: "Что, если это разорение, о котором говорили, в самом деле
постигнет ее? Она не перенесет этого. Бедная, бедная!" - рассуждал Бегушев,
и как ему досадно было, что он, под влиянием чисто каприза, разошелся с ней
и тем погубил ее и себя!.. Закравшаяся мысль идти на войну, буде она
разгорится, стала ему казаться единственным исходом из своего мучительного и
бесцельного существования.
Граф Хвостиков, возвратившийся домой почти наутро, тоже думал о Домне
Осиповне, но только совершенно противоположное: ему нетерпеливо хотелось
передать ей, что благовестил про ее дела Янсутский. Желание это он исполнил
на следующее утро. Доступ к Домне Осиповне, особенно с тех пор, как она
вышла замуж, сделался еще труднее; графа сначала опросил швейцар и дал знать
звонком о прибывшем госте наверх, оттуда сошедший лакей тоже опросил графа,
который на все эти расспросы отвечал терпеливо: он привык дожидаться в
передних! Извещение о приезде графа пришло в довольно поэтическую для Домны
Осиповны минуту: она сидела в кабинете у мужа на диване, рядом с ним, и
держала его руку в обеих руках своих; взор ее дышал нежностью и томностью.
Перехватов только что вернулся с практики и был заметно утомлен.
- Граф Хвостиков? - переспросила гордо Домна Осиповна доложившего ей
лакея.
Тот почтительным наклонением головы подтвердил свое донесение.
- Пускай войдет!.. - сказала почти презрительно Домна Осиповна лакею,
и, когда тот ушел, она выпрямилась на диване и приняла величественную позу,
а доктор, очень довольный, кажется, что освободил свою руку из рук супруги,
пересел к своему письменному столу, уставленному богатыми принадлежностями.
Граф явился как самый преданнейший и доброжелательствующий друг дома и
принес тысячу извинений, что так давно не бывал. Хозяева отвечали ему
улыбками, а Перехватов, сверх того, пододвинул ему слегка стул, и, когда
граф сел, он предложил ему из своей черепаховой, отделанной золотом
сигарочницы
жадно и залпом выпил весь стакан; граф Хвостиков и Бегушев также последовали
его примеру.
Снова повторено было наполнение стаканов, и таким образом бутылки как
бы не бывало. Хозяин велел подать новую. Трахов, попробовав груши,
воскликнул:
- Хоть бы в Париже такие груши!
- В Париже нет таких, - подхватил Хвостиков.
Выпитая затем еще бутылка окончательно воодушевила беседующих.
- Знаете, cousin, - начал вдруг генерал, - если у нас начнется война, я
непременно пойду: мне смертельно надоела моя полуштатская и полувоенная
служба.
- Всем надобно идти, всем! - решил граф.
- А вы, cousin, не тряхнете стариною, не пойдете? Вам надобно послужить
еще отечеству! - продолжал генерал.
- Может быть, пойду, - отвечал Бегушев протяжно и какой-то совершенно
низовой октавой.
После того разговор перешел на скандалезные анекдоты, которых граф
Хвостиков знал множество и передавал их с неподражаемым искусством. Трахов
хохотал до слез, Бегушев тоже посмеивался; между тем спрошена была еще
бутылка, выпита, словом, и старики куликнули порядочно. Трахов, наконец,
тяжело поднялся со стула, чтобы ехать домой. Граф Хвостиков напросился
проводить его и, конечно, провез генерала куда-нибудь в недоброе место.
Бегушев остался в грустно-сентиментальном настроении. Он думал о Домне
Осиповне: "Что, если это разорение, о котором говорили, в самом деле
постигнет ее? Она не перенесет этого. Бедная, бедная!" - рассуждал Бегушев,
и как ему досадно было, что он, под влиянием чисто каприза, разошелся с ней
и тем погубил ее и себя!.. Закравшаяся мысль идти на войну, буде она
разгорится, стала ему казаться единственным исходом из своего мучительного и
бесцельного существования.
Граф Хвостиков, возвратившийся домой почти наутро, тоже думал о Домне
Осиповне, но только совершенно противоположное: ему нетерпеливо хотелось
передать ей, что благовестил про ее дела Янсутский. Желание это он исполнил
на следующее утро. Доступ к Домне Осиповне, особенно с тех пор, как она
вышла замуж, сделался еще труднее; графа сначала опросил швейцар и дал знать
звонком о прибывшем госте наверх, оттуда сошедший лакей тоже опросил графа,
который на все эти расспросы отвечал терпеливо: он привык дожидаться в
передних! Извещение о приезде графа пришло в довольно поэтическую для Домны
Осиповны минуту: она сидела в кабинете у мужа на диване, рядом с ним, и
держала его руку в обеих руках своих; взор ее дышал нежностью и томностью.
Перехватов только что вернулся с практики и был заметно утомлен.
- Граф Хвостиков? - переспросила гордо Домна Осиповна доложившего ей
лакея.
Тот почтительным наклонением головы подтвердил свое донесение.
- Пускай войдет!.. - сказала почти презрительно Домна Осиповна лакею,
и, когда тот ушел, она выпрямилась на диване и приняла величественную позу,
а доктор, очень довольный, кажется, что освободил свою руку из рук супруги,
пересел к своему письменному столу, уставленному богатыми принадлежностями.
Граф явился как самый преданнейший и доброжелательствующий друг дома и
принес тысячу извинений, что так давно не бывал. Хозяева отвечали ему
улыбками, а Перехватов, сверх того, пододвинул ему слегка стул, и, когда
граф сел, он предложил ему из своей черепаховой, отделанной золотом
сигарочницы