ая рукою свои красивые распустившиеся
волосы. О, как в этом виде всегда любил ее Бегушев! - Нет, я не буду с ним
совершенно откровенна!.. Он очень оскорбил мое самолюбие, когда я еще ни в
чем не была перед ним виновата!..
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава I
С наступлением великого поста Аделаида Ивановна каждый день начала
ходить к заутрене и к обедне. В старом салопчике, старом капоре, ведомая под
руку Маремьяшей, она часов в шесть утра направлялась по грязной, но
подмерзшей мостовой в свой приход. Сухой великопостный звон раздавался по
всей Москве; солнце в это время уже всходило, и вообще в воздухе становилось
хорошо; по голым еще ветвям деревьев сидели, как черные кучи, грачи.
Бегушев, не спавший ночи почти напролет, наблюдал все это из окна. Как он в
эти минуты завидовал сестре и желал хоть день прожить ее безыскусственною
жизнью!
В одно утро Аделаида Ивановна, выходя со своей половины, чтобы
отправиться к заутрене, вдруг увидала Бегушева совсем одетым и даже в
бекеше. Старушка перепугалась.
- Что это, друг мой, ты так рано поднялся? - спросила она.
- Я с тобой отправляюсь в церковь, - отвечал Бегушев.
- Ах, это хорошо!.. Очень хорошо!.. - подхватила с удовольствием
Аделаида Ивановна: ей одно только не нравилось в брате, - что он мало
молился.
Церковь в приходе Бегушева была маленькая, приземистая. Она точно
присела и поушла в землю; при входе во внутрь ее надобно было перешагнуть
ступеньку не вверх, а вниз; иконостас блистал сусальным золотом и
ярко-малиновым цветом бакана{218}. Стенная живопись, с подписями внизу на
славянском языке, представляла, для Бегушева по крайней мере, довольно
непонятные изображения: он только и узнал между ними длинную и совершенно
белую фигуру воскресающего Лазаря{218}. Заутрени наши состоят почти
исключительно из чтения. Псаломщик, в пальто, стриженый и более похожий на
пожилого приказного, чем на причетника, читал бойко и громко; но уловить из
его чтения какую-нибудь мысль было совершенно невозможно: он точно с умыслом
останавливался не на запятых, выкрикивал слова ненужные и проглатывал те, в
которых был главный смысл, и делал, кажется, это, во-первых, потому, что сам
плохо понимал, что читал, а потом и надоело ему чрезвычайно это занятие.
Маремьяша, стоявшая около Аделаиды Ивановны, беспрерывно крестилась и при
этом, для выражения своего усердия, она руку свою закидывала несколько на
спину, чтобы сделать таким образом крестное знамение больше, и потом быстро,
как бы на шалнере, сгибалась и точно так же быстро выпрямлялась.
Аделаида Ивановна, по слабости ног своих, молилась сидя и перебирала
своими пухленькими ручками четки. У Бегушева тоже через весьма короткое
время невыносимейшим образом заломило ноги, и он невольно опустился на
ближайший стул. Вышел священник и, склонив голову немного вниз, начал
возглашать: "Господи, владыко живота моего!" Бегушев очень любил эту
молитву, как одно из глубочайших лирических движений души человеческой, и
сверх того высоко ценил ее по силе слова, в котором вылилось это движение;
но когда он наклонился вместе с другими в землю, то подняться затруднился, и
уж Маремьяша подбежала и помогла ему; красен он при этом сделался как рак и,
не решившись повторять более поклона, оп
волосы. О, как в этом виде всегда любил ее Бегушев! - Нет, я не буду с ним
совершенно откровенна!.. Он очень оскорбил мое самолюбие, когда я еще ни в
чем не была перед ним виновата!..
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава I
С наступлением великого поста Аделаида Ивановна каждый день начала
ходить к заутрене и к обедне. В старом салопчике, старом капоре, ведомая под
руку Маремьяшей, она часов в шесть утра направлялась по грязной, но
подмерзшей мостовой в свой приход. Сухой великопостный звон раздавался по
всей Москве; солнце в это время уже всходило, и вообще в воздухе становилось
хорошо; по голым еще ветвям деревьев сидели, как черные кучи, грачи.
Бегушев, не спавший ночи почти напролет, наблюдал все это из окна. Как он в
эти минуты завидовал сестре и желал хоть день прожить ее безыскусственною
жизнью!
В одно утро Аделаида Ивановна, выходя со своей половины, чтобы
отправиться к заутрене, вдруг увидала Бегушева совсем одетым и даже в
бекеше. Старушка перепугалась.
- Что это, друг мой, ты так рано поднялся? - спросила она.
- Я с тобой отправляюсь в церковь, - отвечал Бегушев.
- Ах, это хорошо!.. Очень хорошо!.. - подхватила с удовольствием
Аделаида Ивановна: ей одно только не нравилось в брате, - что он мало
молился.
Церковь в приходе Бегушева была маленькая, приземистая. Она точно
присела и поушла в землю; при входе во внутрь ее надобно было перешагнуть
ступеньку не вверх, а вниз; иконостас блистал сусальным золотом и
ярко-малиновым цветом бакана{218}. Стенная живопись, с подписями внизу на
славянском языке, представляла, для Бегушева по крайней мере, довольно
непонятные изображения: он только и узнал между ними длинную и совершенно
белую фигуру воскресающего Лазаря{218}. Заутрени наши состоят почти
исключительно из чтения. Псаломщик, в пальто, стриженый и более похожий на
пожилого приказного, чем на причетника, читал бойко и громко; но уловить из
его чтения какую-нибудь мысль было совершенно невозможно: он точно с умыслом
останавливался не на запятых, выкрикивал слова ненужные и проглатывал те, в
которых был главный смысл, и делал, кажется, это, во-первых, потому, что сам
плохо понимал, что читал, а потом и надоело ему чрезвычайно это занятие.
Маремьяша, стоявшая около Аделаиды Ивановны, беспрерывно крестилась и при
этом, для выражения своего усердия, она руку свою закидывала несколько на
спину, чтобы сделать таким образом крестное знамение больше, и потом быстро,
как бы на шалнере, сгибалась и точно так же быстро выпрямлялась.
Аделаида Ивановна, по слабости ног своих, молилась сидя и перебирала
своими пухленькими ручками четки. У Бегушева тоже через весьма короткое
время невыносимейшим образом заломило ноги, и он невольно опустился на
ближайший стул. Вышел священник и, склонив голову немного вниз, начал
возглашать: "Господи, владыко живота моего!" Бегушев очень любил эту
молитву, как одно из глубочайших лирических движений души человеческой, и
сверх того высоко ценил ее по силе слова, в котором вылилось это движение;
но когда он наклонился вместе с другими в землю, то подняться затруднился, и
уж Маремьяша подбежала и помогла ему; красен он при этом сделался как рак и,
не решившись повторять более поклона, оп