тделение вагона.
Выбравшись с петербургской мостовой, извозчик поехал довольно быстрой
рысью. Бегушев не без удовольствия покачивался в спокойном фаэтоне: в
настоящие минуты он был хоть и не в веселом, то, по крайней мере, в довольно
покойном расположении духа, и мысли его мало-помалу устремились на
воспоминание о Домне Осиповне: то, что она теперь делала и какого рода жизнь
вела, ему и вообразить было противно, но у него существовало прошедшее с
Домной Осиповной, и хорошее прошедшее. Если бы эта прежняя Домна Осиповна в
настоящую минуту сидела около него в экипаже - пусть бы даже так же глупо,
как сидела она некогда, ехавши с ним по Москве на обед к Янсутскому, - то
Бегушеву и тогда было бы приятно. До ссоры с Домной Осиповной он видел в ней
единственную цель всей своей жизни, а теперь что же у него осталось? -
Ничего!..
Когда Бегушев подъехал к даче Тюменева, то был немного удивлен, что на
террасе никого не было. Обыкновенно в этот час Тюменев и Мерова всегда
сидели на ней. Он хотел через дверь террасы пройти во внутренние комнаты, но
она оказалась запертою. Бегушев пошел через двор.
- Господа дома? - крикнул он мывшей там посуду кухарке, должно быть,
чухонке и безобразнейшей на вид.
- Не знаю, спросите курьера - он там! - отвечала она, показывая
мочалкой на вход с крыльца.
Бегушев вошел в эту дверь. Там его действительно встретил курьер.
- Ефим Федорович у себя? - спросил Бегушев.
- Сейчас доложу-с!.. Потрудитесь пожаловать в гостиную! - отвечал
курьер и указал на смежную комнату. Бегушев вошел туда. Это была приемная
комната, какие обыкновенно бывают на дачах. Курьер скоро возвратился и
просил Бегушева пожаловать к Ефиму Федоровичу наверх. Тот пошел за ним и
застал приятеля сидящим около своего письменного стола в халате, что весьма
редко было с Тюменевым. К озлобленному выражению лица своего Тюменев на этот
раз присоединил важничанье и обычное ему топорщенье.
- Очень рад, что ты приехал! - сказал он, с заметным чувством пожимая
руку Бегушеву.
Тот сел напротив него.
- Ты один на даче? - спросил он.
- Один!
- А где же Елизавета Николаевна?
- Елизавета Николаевна сбежала от меня, - отвечал с презрительной
улыбкой Тюменев.
- Куда?
- Не знаю!
- Но жива ли она? Не случилось ли с ней чего-нибудь? - проговорил с
беспокойством Бегушев.
- Ничего не случилось! - произнес Тюменев.
Презрительная и злая усмешка не сходила с его рта.
- Стало быть, она и ночевать не приезжала? - расспрашивал Бегушев.
- Нет, я ее ждал в одиннадцать часов, в двенадцать, в два часа, в
четыре часа!.. Можешь себе представить, что я перечувствовал... Наконец,
утомленный, только что задремал, как получил от нее телеграмму.
При этих словах Тюменев пододвинул к Бегушеву лежавшую на столе
телеграмму.
Тот прочел.
Мерова коротко телеграфировала: "Не ищите меня, - я полюбила другого".
- Во-первых, какое бесстыдство телеграфировать о себе подобные
известия, - продолжал Тюменев, - и потом, кого она могла полюбить другого?..
Кого!
- Может быть, и полюбила кого-нибудь!.. - сказал Бегушев. - У тебя кто
часто бывал на даче?
- Кроме тебя - никого!
- А молодой человек Мильшинский бывал у вас?
- Мильшинский?.. - переспросил Тюменев, и мозг его как бы осветился
уразумением.
Выбравшись с петербургской мостовой, извозчик поехал довольно быстрой
рысью. Бегушев не без удовольствия покачивался в спокойном фаэтоне: в
настоящие минуты он был хоть и не в веселом, то, по крайней мере, в довольно
покойном расположении духа, и мысли его мало-помалу устремились на
воспоминание о Домне Осиповне: то, что она теперь делала и какого рода жизнь
вела, ему и вообразить было противно, но у него существовало прошедшее с
Домной Осиповной, и хорошее прошедшее. Если бы эта прежняя Домна Осиповна в
настоящую минуту сидела около него в экипаже - пусть бы даже так же глупо,
как сидела она некогда, ехавши с ним по Москве на обед к Янсутскому, - то
Бегушеву и тогда было бы приятно. До ссоры с Домной Осиповной он видел в ней
единственную цель всей своей жизни, а теперь что же у него осталось? -
Ничего!..
Когда Бегушев подъехал к даче Тюменева, то был немного удивлен, что на
террасе никого не было. Обыкновенно в этот час Тюменев и Мерова всегда
сидели на ней. Он хотел через дверь террасы пройти во внутренние комнаты, но
она оказалась запертою. Бегушев пошел через двор.
- Господа дома? - крикнул он мывшей там посуду кухарке, должно быть,
чухонке и безобразнейшей на вид.
- Не знаю, спросите курьера - он там! - отвечала она, показывая
мочалкой на вход с крыльца.
Бегушев вошел в эту дверь. Там его действительно встретил курьер.
- Ефим Федорович у себя? - спросил Бегушев.
- Сейчас доложу-с!.. Потрудитесь пожаловать в гостиную! - отвечал
курьер и указал на смежную комнату. Бегушев вошел туда. Это была приемная
комната, какие обыкновенно бывают на дачах. Курьер скоро возвратился и
просил Бегушева пожаловать к Ефиму Федоровичу наверх. Тот пошел за ним и
застал приятеля сидящим около своего письменного стола в халате, что весьма
редко было с Тюменевым. К озлобленному выражению лица своего Тюменев на этот
раз присоединил важничанье и обычное ему топорщенье.
- Очень рад, что ты приехал! - сказал он, с заметным чувством пожимая
руку Бегушеву.
Тот сел напротив него.
- Ты один на даче? - спросил он.
- Один!
- А где же Елизавета Николаевна?
- Елизавета Николаевна сбежала от меня, - отвечал с презрительной
улыбкой Тюменев.
- Куда?
- Не знаю!
- Но жива ли она? Не случилось ли с ней чего-нибудь? - проговорил с
беспокойством Бегушев.
- Ничего не случилось! - произнес Тюменев.
Презрительная и злая усмешка не сходила с его рта.
- Стало быть, она и ночевать не приезжала? - расспрашивал Бегушев.
- Нет, я ее ждал в одиннадцать часов, в двенадцать, в два часа, в
четыре часа!.. Можешь себе представить, что я перечувствовал... Наконец,
утомленный, только что задремал, как получил от нее телеграмму.
При этих словах Тюменев пододвинул к Бегушеву лежавшую на столе
телеграмму.
Тот прочел.
Мерова коротко телеграфировала: "Не ищите меня, - я полюбила другого".
- Во-первых, какое бесстыдство телеграфировать о себе подобные
известия, - продолжал Тюменев, - и потом, кого она могла полюбить другого?..
Кого!
- Может быть, и полюбила кого-нибудь!.. - сказал Бегушев. - У тебя кто
часто бывал на даче?
- Кроме тебя - никого!
- А молодой человек Мильшинский бывал у вас?
- Мильшинский?.. - переспросил Тюменев, и мозг его как бы осветился
уразумением.