м обедом, когда Бегушев хотел было сходить вниз, в залу за
табльдот, к нему вошли в номер Тюменев и граф Хвостиков.
- Мы к тебе наяном{174}! - сказал первый. - Как хочешь, накорми нас
обедом!
- Отлично сделали! - сказал Бегушев с удовольствием и немедля
распорядился, чтобы обед на три прибора подали к нему в номер, и к оному
приличное число красного вина и шампанского.
- Виновница тому, - начал Тюменев, - что мы у тебя так нечаянно
обедаем, Елизавета Николаевна, которая, выходя из суда, объявила, что на
даче у нас ничего не готовлено, что сама она поедет к своей модистке и
только к вечеру вернется в Петергоф; зачем ей угодно было предпринять
подобное распоряжение, я не ведаю! - заключил он и сделал злую гримасу.
Видимо, что эта выходка Меровой ему очень была неприятна.
- Когда женщины думают о нарядах, они забывают все другое и теряют
всякую логику! - сказал граф Хвостиков, желая оправдать дочь свою в глазах
Тюменева.
Обед хоть и был очень хороший и с достаточным количеством вина, однако
не развеселил ни Тюменева, ни Бегушева, и только граф Хвостиков, выпивший
стаканов шесть шампанского, принялся врать на чем свет стоит: он
рассказывал, что отец его, то есть гувернер-француз, по боковой линии
происходил от Бурбонов и что поэтому у него в гербе белая лилия - вместо
черной собаки, рисуемой обыкновенно в гербе графов Хвостиковых.
Собеседники графа, конечно, не слушали его, а Бегушев все продолжал
взглядывать на Тюменева внимательно, который начинал уж беспокоить его своим
озлобленным видом.
- А когда ты в Москву уезжаешь? - спросил между тем тот.
- На днях! - отвечал Бегушев.
- На днях! - воскликнул почти с испугом граф Хвостиков: с отъездом
Бегушева из Петербурга ему прекращалась всякая возможность перекусить
где-нибудь и что-нибудь, когда он приезжал с дачи в город.
- Зачем так скоро? - проговорил Тюменев.
- Номерная жизнь надоела! - отвечал Бегушев.
Ему в самом деле прискучили, особенно в последнюю поездку за границу,
отели - с их табльдотами, кельнерами! Ему даже начинала улыбаться мысль, как
он войдет в свой московский прохладный дом, как его встретит глупый Прокофий
и как повар его, вместо фабрикованного трактирного обеда, изготовит ему
что-нибудь пооригинальнее, - хоть при этом он не мог не подумать: "А что же
сверх того ему делать в Москве?" - "То же, что и везде: страдать!" - отвечал
себе Бегушев.
Тюменев, отобедав, вскоре собрался ехать на дачу: должно быть, его там
что-то такое очень беспокоило. При прощании он взял с Бегушева честное слово
завтра приехать к нему в Петергоф на целый день. Бегушев обещал. Когда граф
Хвостиков, уезжавший тоже с Тюменевым вместе, садясь в коляску, пошатнулся
немного - благодаря выпитому шампанскому, то Тюменев при этом толкнул еще
его ногой: злясь на дочь, он вымещал свой гнев и на отце.
Утро на другой день оказалось довольно свежее и сероватое. Бегушев для
своей поездки в Петергоф велел себе привести парную коляску: он решил ехать
по шоссе, а не по железной дороге, которая ему не менее отелей надоела; в
продолжение своей жизни он проехал по ним десятки тысяч верст, и с тех пор,
как они вошли в общее употребление, для него вся прелесть путешествия
пропала. "Так птиц только можно возить, а не людей!" - говорил он почти
каждый раз, входя в узенькое о
табльдот, к нему вошли в номер Тюменев и граф Хвостиков.
- Мы к тебе наяном{174}! - сказал первый. - Как хочешь, накорми нас
обедом!
- Отлично сделали! - сказал Бегушев с удовольствием и немедля
распорядился, чтобы обед на три прибора подали к нему в номер, и к оному
приличное число красного вина и шампанского.
- Виновница тому, - начал Тюменев, - что мы у тебя так нечаянно
обедаем, Елизавета Николаевна, которая, выходя из суда, объявила, что на
даче у нас ничего не готовлено, что сама она поедет к своей модистке и
только к вечеру вернется в Петергоф; зачем ей угодно было предпринять
подобное распоряжение, я не ведаю! - заключил он и сделал злую гримасу.
Видимо, что эта выходка Меровой ему очень была неприятна.
- Когда женщины думают о нарядах, они забывают все другое и теряют
всякую логику! - сказал граф Хвостиков, желая оправдать дочь свою в глазах
Тюменева.
Обед хоть и был очень хороший и с достаточным количеством вина, однако
не развеселил ни Тюменева, ни Бегушева, и только граф Хвостиков, выпивший
стаканов шесть шампанского, принялся врать на чем свет стоит: он
рассказывал, что отец его, то есть гувернер-француз, по боковой линии
происходил от Бурбонов и что поэтому у него в гербе белая лилия - вместо
черной собаки, рисуемой обыкновенно в гербе графов Хвостиковых.
Собеседники графа, конечно, не слушали его, а Бегушев все продолжал
взглядывать на Тюменева внимательно, который начинал уж беспокоить его своим
озлобленным видом.
- А когда ты в Москву уезжаешь? - спросил между тем тот.
- На днях! - отвечал Бегушев.
- На днях! - воскликнул почти с испугом граф Хвостиков: с отъездом
Бегушева из Петербурга ему прекращалась всякая возможность перекусить
где-нибудь и что-нибудь, когда он приезжал с дачи в город.
- Зачем так скоро? - проговорил Тюменев.
- Номерная жизнь надоела! - отвечал Бегушев.
Ему в самом деле прискучили, особенно в последнюю поездку за границу,
отели - с их табльдотами, кельнерами! Ему даже начинала улыбаться мысль, как
он войдет в свой московский прохладный дом, как его встретит глупый Прокофий
и как повар его, вместо фабрикованного трактирного обеда, изготовит ему
что-нибудь пооригинальнее, - хоть при этом он не мог не подумать: "А что же
сверх того ему делать в Москве?" - "То же, что и везде: страдать!" - отвечал
себе Бегушев.
Тюменев, отобедав, вскоре собрался ехать на дачу: должно быть, его там
что-то такое очень беспокоило. При прощании он взял с Бегушева честное слово
завтра приехать к нему в Петергоф на целый день. Бегушев обещал. Когда граф
Хвостиков, уезжавший тоже с Тюменевым вместе, садясь в коляску, пошатнулся
немного - благодаря выпитому шампанскому, то Тюменев при этом толкнул еще
его ногой: злясь на дочь, он вымещал свой гнев и на отце.
Утро на другой день оказалось довольно свежее и сероватое. Бегушев для
своей поездки в Петергоф велел себе привести парную коляску: он решил ехать
по шоссе, а не по железной дороге, которая ему не менее отелей надоела; в
продолжение своей жизни он проехал по ним десятки тысяч верст, и с тех пор,
как они вошли в общее употребление, для него вся прелесть путешествия
пропала. "Так птиц только можно возить, а не людей!" - говорил он почти
каждый раз, входя в узенькое о