- произнес он с
благородным негодованием.
______________
* О, черт! (франц.).
Председатель затем объявил, что присяжные могут удалиться. Те пошли в
комнату. Судебный пристав запер их там. В публике поднялся легкий шум: стали
приходить, уходить, негромко разговаривать. "Обвинят, непременно обвинят!.."
- бормотал адвокат Хмурина, с русской физиономией и с выпученными
испуганными глазами. - "Но почему вы думаете это?" - спросил его другой
адвокат с сильным польским акцентом. - "Присяжные вс„ немцы и чиновники", -
объяснил адвокат Хмурина. - "А отчего же вы не отвели их?" - возразил ему
третий адвокат с жидовскою физиономией. - "А кого мне было предпочесть им?
Нынче весь состав их таков!.." - воскликнул уже довольно громко хмуринский
адвокат. При этом стоявший невдалеке от него судебный пристав взглянул на
него, а потом, подойдя к одному из своих товарищей, шепнул ему, показывая
головой на адвоката:
- Как боится, что обвинят: тогда половина только гонорара попадет ему в
карман!
- Доберет еще за кассационную жалобу, - тогда не помилует!.. - отвечал
тот с грустью.
Янсутский и Офонькин были тоже в зале и вели себя омерзительно. Они
смеялись, переглядывались с какими-то весьма подозрительного тона дамами.
Граф Хвостиков видел все это и старался смотреть на них тигром. К довершению
картины, из открытых окон залы слышался то гул проезжавшего экипажа, то
крик: "Говяжий студень! Говяжий студень!", то перебранка жандарма с
извозчиками: "Я те, черт, дам! Куда лезешь!" - "Я не лезус-с!" - отвечал
извозчик и все-таки ехал. Наконец жандарм трах его по спине ножнами сабли;
извозчик тогда уразумел, что ехать нельзя тут, и повернул лошадь назад.
Прошел таким образом час, два, три; все начали чувствовать сильное
утомление; наконец раздался звонок из комнаты присяжных. Хмурин, сидевший
все время неподвижно и с опущенною головою, вздрогнул всем телом.
Присяжные начали выходить. Впереди шел председатель их, человек пожилой
и строгой наружности.
- Этот, кажется, не помилует! - заметил Бегушев тихо Тюменеву.
- Вероятно!.. Я его знаю, он очень умный и честный человек! - отвечал
тот.
На все вопросы: "Виновен ли Хмурин в том-то и в том-то?" - было
отвечено: "Да, виновен!"
Хмурин опустился на спинку своего стула. Граф Хвостиков заплакал и
поспешил утереть глаза платком, который оказался весь дырявый.
Бегушев, более не вытерпев, встал с своего места и сказал Тюменеву
вслух:
- Суд хоть и необходимая вещь, но присутствовать на нем из простого
любопытства - безнравственно.
Затем он пошел.
- Ты уже уходишь? - спросил его Тюменев.
- Да.
- Домой?
- Домой!
При выходе к Бегушеву отнесся адвокат Хмурина, весь даже дрожавший.
- Я слышал, что вы сказали; благодарю! - проговорил он.
Бегушев, не совсем хорошо понявши, за что, собственно, тот его
благодарил, ответил ему молчаливым поклоном и, выйдя из здания суда,
почувствовал, что как будто бы он из ада вырвался.
"Люди - те же шакалы, те же!" - повторял он мысленно, идя к своей
гостинице, хотя перед тем только еще поутру думал: "Хорошо, если бы
кого-нибудь из этих каналий, в пример прочим, на каторгу закатали!" А теперь
что он говорил?.. По уму он был очень строгий человек, а сердцем - добрый и
чувствительный.
Перед самы
благородным негодованием.
______________
* О, черт! (франц.).
Председатель затем объявил, что присяжные могут удалиться. Те пошли в
комнату. Судебный пристав запер их там. В публике поднялся легкий шум: стали
приходить, уходить, негромко разговаривать. "Обвинят, непременно обвинят!.."
- бормотал адвокат Хмурина, с русской физиономией и с выпученными
испуганными глазами. - "Но почему вы думаете это?" - спросил его другой
адвокат с сильным польским акцентом. - "Присяжные вс„ немцы и чиновники", -
объяснил адвокат Хмурина. - "А отчего же вы не отвели их?" - возразил ему
третий адвокат с жидовскою физиономией. - "А кого мне было предпочесть им?
Нынче весь состав их таков!.." - воскликнул уже довольно громко хмуринский
адвокат. При этом стоявший невдалеке от него судебный пристав взглянул на
него, а потом, подойдя к одному из своих товарищей, шепнул ему, показывая
головой на адвоката:
- Как боится, что обвинят: тогда половина только гонорара попадет ему в
карман!
- Доберет еще за кассационную жалобу, - тогда не помилует!.. - отвечал
тот с грустью.
Янсутский и Офонькин были тоже в зале и вели себя омерзительно. Они
смеялись, переглядывались с какими-то весьма подозрительного тона дамами.
Граф Хвостиков видел все это и старался смотреть на них тигром. К довершению
картины, из открытых окон залы слышался то гул проезжавшего экипажа, то
крик: "Говяжий студень! Говяжий студень!", то перебранка жандарма с
извозчиками: "Я те, черт, дам! Куда лезешь!" - "Я не лезус-с!" - отвечал
извозчик и все-таки ехал. Наконец жандарм трах его по спине ножнами сабли;
извозчик тогда уразумел, что ехать нельзя тут, и повернул лошадь назад.
Прошел таким образом час, два, три; все начали чувствовать сильное
утомление; наконец раздался звонок из комнаты присяжных. Хмурин, сидевший
все время неподвижно и с опущенною головою, вздрогнул всем телом.
Присяжные начали выходить. Впереди шел председатель их, человек пожилой
и строгой наружности.
- Этот, кажется, не помилует! - заметил Бегушев тихо Тюменеву.
- Вероятно!.. Я его знаю, он очень умный и честный человек! - отвечал
тот.
На все вопросы: "Виновен ли Хмурин в том-то и в том-то?" - было
отвечено: "Да, виновен!"
Хмурин опустился на спинку своего стула. Граф Хвостиков заплакал и
поспешил утереть глаза платком, который оказался весь дырявый.
Бегушев, более не вытерпев, встал с своего места и сказал Тюменеву
вслух:
- Суд хоть и необходимая вещь, но присутствовать на нем из простого
любопытства - безнравственно.
Затем он пошел.
- Ты уже уходишь? - спросил его Тюменев.
- Да.
- Домой?
- Домой!
При выходе к Бегушеву отнесся адвокат Хмурина, весь даже дрожавший.
- Я слышал, что вы сказали; благодарю! - проговорил он.
Бегушев, не совсем хорошо понявши, за что, собственно, тот его
благодарил, ответил ему молчаливым поклоном и, выйдя из здания суда,
почувствовал, что как будто бы он из ада вырвался.
"Люди - те же шакалы, те же!" - повторял он мысленно, идя к своей
гостинице, хотя перед тем только еще поутру думал: "Хорошо, если бы
кого-нибудь из этих каналий, в пример прочим, на каторгу закатали!" А теперь
что он говорил?.. По уму он был очень строгий человек, а сердцем - добрый и
чувствительный.
Перед самы