то я давно на Вольтера
походил.
- Только на беззубого, - поумерил его Бегушев.
- Это так! - согласился Хвостиков. - Ни одного своего зуба нет - все
вставленные.
- А как Хмурин себя держит на суде? - полюбопытствовал Бегушев.
- Великолепно: гордо, спокойно, осанисто, и когда эти шавки Янсутский и
Офонькин начнут его щипать, он только им возражает: "Попомните бога,
господа, так ли это было? Не вы ли мне это советовали, не вы ли меня на то и
на другое науськивали!" - словом, как истинный русский человек!
Граф Хвостиков по преимуществу за то был доволен Хмуриным, что тот, как
только его что-либо при следствии спрашивали относительно участия графа в
деле, махал рукой, усмехался и говорил: "Граф тут ни при чем! Мы ему ничего
серьезного никогда не объясняли!" И Хвостиков простодушно воображал, что
Хмурин его хвалил в этом случае.
В одно утро граф вошел в номер Бегушева в сильных попыхах и задыхаясь.
- Я за тобой, - сказал он, - Тюменев и Елизавета Николаевна стоят у
подъезда, они едут в суд; поедем и ты с нами - сегодня присяжные выносят
вердикт.
Бегушев сначала было не хотел, но потом надумал: очень уж ему скучно
было! Сойдя вместе с графом на улицу, Бегушев увидел, что Елизавета
Николаевна и Тюменев сидели в коляске, и при этом ему невольно кинулось в
глаза, что оба они были с очень сердитыми лицами. Бегушев сказал им, чтобы
они ехали и что он приедет один. Граф Хвостиков проворно вскочил в коляску и
захлопнул дверцы ее. Бегушев последовал за ними на извозчике. В суде
начальство хотело было провести и посадить Тюменева на одно из почетных
мест, но он просил позволить ему сесть где приведется, вместе с своими
знакомыми; таким образом, он и все прочее его общество очутились на самой
задней и высокой скамейке... Публики было - яблоку упасть негде... Перед
глазами наших посетителей виднелись всюду мундиры, а местами и звезды,
фраки, пиджаки; головы - плешивые, седые, рыжие, черные, белокурые; дамские
уборы - красивые и безобразные. Момент этот был величественный. Хмурин,
по-прежнему щеголевато одетый в длинный сюртук и с напомаженной головой,
начал говорить свое последнее оправдательное слово. Более мелкие подсудимые
- вс„ почти приказчики (было, впрочем, два-три жидка и один заштатный
чиновник), - все они еще ранее сказали свое слово. Тишина в зале царствовала
полнейшая!
- Господа присяжные! - говорил Хмурин звучным и ясным голосом. - Я
человек простой, лыком, как говорится, шитый; всяк меня опутывал и
обманывал, не погубите и вы меня вдосталь, оправдайте и отпустите на вольную
волюшку, дайте мне еще послужить нашей матушке России!
Слова эти в некоторой части публики вызвали слезы, а в другой усмешку,
и даже раздалось довольно громкое восклицание: "Ванька Каин в тюрьме точно
так же причитывал!"
Председатель обратил было глаза в ту сторону, откуда это послышалось,
но узнать, кто именно сказал, было невозможно.
- Я старик старый, - продолжал подсудимый, - и не от мира сего жить
желаю, а чтобы в добре и чести, - как жил я до окаянного моего разорения, -
покончить дни мои!..
Проговорив это, Хмурин вдруг за своей решеткой поклонился в землю, явно
желая тем выразить, что он кланяется в ноги присяжным.
Это всем не понравилось, а больше всех графу Хвостикову.
- Oh, diable!*. Я бы никогда этого не сделал!
походил.
- Только на беззубого, - поумерил его Бегушев.
- Это так! - согласился Хвостиков. - Ни одного своего зуба нет - все
вставленные.
- А как Хмурин себя держит на суде? - полюбопытствовал Бегушев.
- Великолепно: гордо, спокойно, осанисто, и когда эти шавки Янсутский и
Офонькин начнут его щипать, он только им возражает: "Попомните бога,
господа, так ли это было? Не вы ли мне это советовали, не вы ли меня на то и
на другое науськивали!" - словом, как истинный русский человек!
Граф Хвостиков по преимуществу за то был доволен Хмуриным, что тот, как
только его что-либо при следствии спрашивали относительно участия графа в
деле, махал рукой, усмехался и говорил: "Граф тут ни при чем! Мы ему ничего
серьезного никогда не объясняли!" И Хвостиков простодушно воображал, что
Хмурин его хвалил в этом случае.
В одно утро граф вошел в номер Бегушева в сильных попыхах и задыхаясь.
- Я за тобой, - сказал он, - Тюменев и Елизавета Николаевна стоят у
подъезда, они едут в суд; поедем и ты с нами - сегодня присяжные выносят
вердикт.
Бегушев сначала было не хотел, но потом надумал: очень уж ему скучно
было! Сойдя вместе с графом на улицу, Бегушев увидел, что Елизавета
Николаевна и Тюменев сидели в коляске, и при этом ему невольно кинулось в
глаза, что оба они были с очень сердитыми лицами. Бегушев сказал им, чтобы
они ехали и что он приедет один. Граф Хвостиков проворно вскочил в коляску и
захлопнул дверцы ее. Бегушев последовал за ними на извозчике. В суде
начальство хотело было провести и посадить Тюменева на одно из почетных
мест, но он просил позволить ему сесть где приведется, вместе с своими
знакомыми; таким образом, он и все прочее его общество очутились на самой
задней и высокой скамейке... Публики было - яблоку упасть негде... Перед
глазами наших посетителей виднелись всюду мундиры, а местами и звезды,
фраки, пиджаки; головы - плешивые, седые, рыжие, черные, белокурые; дамские
уборы - красивые и безобразные. Момент этот был величественный. Хмурин,
по-прежнему щеголевато одетый в длинный сюртук и с напомаженной головой,
начал говорить свое последнее оправдательное слово. Более мелкие подсудимые
- вс„ почти приказчики (было, впрочем, два-три жидка и один заштатный
чиновник), - все они еще ранее сказали свое слово. Тишина в зале царствовала
полнейшая!
- Господа присяжные! - говорил Хмурин звучным и ясным голосом. - Я
человек простой, лыком, как говорится, шитый; всяк меня опутывал и
обманывал, не погубите и вы меня вдосталь, оправдайте и отпустите на вольную
волюшку, дайте мне еще послужить нашей матушке России!
Слова эти в некоторой части публики вызвали слезы, а в другой усмешку,
и даже раздалось довольно громкое восклицание: "Ванька Каин в тюрьме точно
так же причитывал!"
Председатель обратил было глаза в ту сторону, откуда это послышалось,
но узнать, кто именно сказал, было невозможно.
- Я старик старый, - продолжал подсудимый, - и не от мира сего жить
желаю, а чтобы в добре и чести, - как жил я до окаянного моего разорения, -
покончить дни мои!..
Проговорив это, Хмурин вдруг за своей решеткой поклонился в землю, явно
желая тем выразить, что он кланяется в ноги присяжным.
Это всем не понравилось, а больше всех графу Хвостикову.
- Oh, diable!*. Я бы никогда этого не сделал!