степени граф глуп и какой
он нищий. Сей последний, конечно, не знал этого и был в восторге, что спасся
от беды. По наружности, впрочем, граф Хвостиков сохранил довольно гордый и
спокойный вид и всем говорил: "Я знал это! Совершенно уверен был в том!.." А
между тем, скрывая от всех, он ходил в Казанский собор, когда там никого не
было народу, становился на колени перед образом Казанской божьей матери и
горячо молился: "Богородица, богородица, я в тебя не верил прежде, а теперь
верую и исповедаю тя! - говорил он, колотя себя в грудь и сворачивая
несколько в "славянский тон". - Дай мне только прокормиться в жизни и не
умереть с голоду, заступница и хранительница всех неимущих!.." - шептал он
далее.
Когда начался суд по делу Хмурина, граф, выпросив позволение у Тюменева
переехать в город на его квартиру, являлся на каждое заседание, а потом
забегал к Бегушеву в гостиницу и питался у него. По самой пустоте своей,
Хвостиков не был злой человек, но и он в неистовство приходил, рассказывая
Бегушеву, как Янсутский и Офонькин вывертывались у следователя на судебном
следствии.
- Это такие, я тебе скажу, мошенники, - говорил он, ходя с азартом по
комнате, в то время как Бегушев полулежал на диване и с любопытством слушал
его, - такие, что... особенно Янсутский. (На последнего граф очень злился за
дочь.) Все знают, что он вместе обделывал разные штуки с Хмуриным, а выходит
чист, как новорожденный младенец... Следователь, надобно отдать ему честь,
умел читать душу у всех нас; но Янсутский и тому отводил глаза: на все у
него нашлось или расписочка от Хмурина, или приказ Хмурина!
- Он поляк, должно быть! - заметил Бегушев, не меняя своей позы.
- Верное замечание!.. Непременно поляк!.. - согласился Хвостиков. - Но
это бы еще не беда!.. Я сам человек французского воспитания... Даже более
того: француз по происхождению.
- Это с какой стати? - воскликнул Бегушев.
Граф Хвостиков немного позамялся.
- Эта история, я думаю, известна всем: я сын не графа Хвостикова, а
эмигранта французского, бежавшего в Россию после первой революции, который
был гувернером моих старших братьев и вместе с тем le bien aime* моей
матери...
______________
* возлюбленным (франц.).
"Эдакой болван! - подумал Бегушев. - Для вздорной болтовни не щадит и
матери".
- Но я все-таки русак, - продолжал Хвостиков.
По какому-то отдаленному чутью он предугадывал, что в последнее время
бить в эту сторону стало недурно!
- Офонькин тоже, должно быть, на следствии красив: перепугался,
вероятно, донельзя!.. - сказал Бегушев.
- Вначале очень, а теперь нет. Отлично отлынивает; у него все дела вот
как переплетены были с делами Хмурина!.. - говорил граф и при этом пальцы
одной руки вложил между пальцами другой. - Но по делу выходит, что ничего,
никакой связи не было.
- Он жид! - заметил Бегушев.
- Чистейший!.. Без отметины!.. - продолжал Хвостиков. - Так что, я
вижу, присяжные даже злятся, что отчего же эти господа не на скамье
подсудимых; потому что они хуже тех, которых судят!.. О, я тебе скажу, у нас
везде матери Митрофании{170}: какое дело ни копни, - мать Митрофания номер
первый, мать Митрофания номер второй и третий!
Бегушев расхохотался: последняя мысль графа ему очень понравилась. Тот
это подметил и продолжал:
- Сатириком уж я сделался!.. Впрочем, говорят, ч
он нищий. Сей последний, конечно, не знал этого и был в восторге, что спасся
от беды. По наружности, впрочем, граф Хвостиков сохранил довольно гордый и
спокойный вид и всем говорил: "Я знал это! Совершенно уверен был в том!.." А
между тем, скрывая от всех, он ходил в Казанский собор, когда там никого не
было народу, становился на колени перед образом Казанской божьей матери и
горячо молился: "Богородица, богородица, я в тебя не верил прежде, а теперь
верую и исповедаю тя! - говорил он, колотя себя в грудь и сворачивая
несколько в "славянский тон". - Дай мне только прокормиться в жизни и не
умереть с голоду, заступница и хранительница всех неимущих!.." - шептал он
далее.
Когда начался суд по делу Хмурина, граф, выпросив позволение у Тюменева
переехать в город на его квартиру, являлся на каждое заседание, а потом
забегал к Бегушеву в гостиницу и питался у него. По самой пустоте своей,
Хвостиков не был злой человек, но и он в неистовство приходил, рассказывая
Бегушеву, как Янсутский и Офонькин вывертывались у следователя на судебном
следствии.
- Это такие, я тебе скажу, мошенники, - говорил он, ходя с азартом по
комнате, в то время как Бегушев полулежал на диване и с любопытством слушал
его, - такие, что... особенно Янсутский. (На последнего граф очень злился за
дочь.) Все знают, что он вместе обделывал разные штуки с Хмуриным, а выходит
чист, как новорожденный младенец... Следователь, надобно отдать ему честь,
умел читать душу у всех нас; но Янсутский и тому отводил глаза: на все у
него нашлось или расписочка от Хмурина, или приказ Хмурина!
- Он поляк, должно быть! - заметил Бегушев, не меняя своей позы.
- Верное замечание!.. Непременно поляк!.. - согласился Хвостиков. - Но
это бы еще не беда!.. Я сам человек французского воспитания... Даже более
того: француз по происхождению.
- Это с какой стати? - воскликнул Бегушев.
Граф Хвостиков немного позамялся.
- Эта история, я думаю, известна всем: я сын не графа Хвостикова, а
эмигранта французского, бежавшего в Россию после первой революции, который
был гувернером моих старших братьев и вместе с тем le bien aime* моей
матери...
______________
* возлюбленным (франц.).
"Эдакой болван! - подумал Бегушев. - Для вздорной болтовни не щадит и
матери".
- Но я все-таки русак, - продолжал Хвостиков.
По какому-то отдаленному чутью он предугадывал, что в последнее время
бить в эту сторону стало недурно!
- Офонькин тоже, должно быть, на следствии красив: перепугался,
вероятно, донельзя!.. - сказал Бегушев.
- Вначале очень, а теперь нет. Отлично отлынивает; у него все дела вот
как переплетены были с делами Хмурина!.. - говорил граф и при этом пальцы
одной руки вложил между пальцами другой. - Но по делу выходит, что ничего,
никакой связи не было.
- Он жид! - заметил Бегушев.
- Чистейший!.. Без отметины!.. - продолжал Хвостиков. - Так что, я
вижу, присяжные даже злятся, что отчего же эти господа не на скамье
подсудимых; потому что они хуже тех, которых судят!.. О, я тебе скажу, у нас
везде матери Митрофании{170}: какое дело ни копни, - мать Митрофания номер
первый, мать Митрофания номер второй и третий!
Бегушев расхохотался: последняя мысль графа ему очень понравилась. Тот
это подметил и продолжал:
- Сатириком уж я сделался!.. Впрочем, говорят, ч