- Его трудно переводить, - начал он неторопливо. - Я, впрочем, -
продолжал он с полуулыбкой и потупляя несколько глаза, - думаю заняться
теперь этим и перевести его "Ромео и Юлию".
- Что же, это лучшая его пьеса? - спросил Павел.
- Да, это одно из самых пылких и страстных его произведений, но меня,
кроме уж главного ее сюжета - любви... а кому же любовь не нравится?
(Неведомов при этом усмехнулся.) Меня очень манят к ней, - продолжал он, -
некоторые побочные лица, которые выведены в ней.
- А именно? - сказал Павел, желая поддержать этот весьма приятный для
него разговор.
- А именно - например, Лоренцо, монах, францисканец, человек совершенно
уже бесстрастный и обожающий одну только природу!.. Я, пожалуй, дам вам
маленькое понятие, переведу несколько намеками его монолог... - прибавил
Неведомов и, с заметным одушевлением встав с своего дивана, взял одну из
книг Шекспира и развернул ее. Видимо, что Шекспир был самый любимый поэт
его.
- Лоренцо выходит ранним утром и говорит!..
И Неведомов, вслед за тем, смотря в книгу, стал немножко даже
декламировать:
"Уже рассвет сквозь бледный пар тумана приветствует убегающую ночь!..
Но прежде, чем взойдет солнце, я должен корзину эту наполнить полезными и
вредными травами! Все предметы в мире различны и все равно прекрасны, и
каждому дан свой закон, и в каждом благодать и польза есть; но если предмет,
изменив своему назначению, изберет себе иной путь, вдруг из добра он
обращается во зло. Вот этот цветок, употреби его для обоняния - он принесет
пользу; вкуси его - и он - о, чудо перемены! - смертью тебя обледенит, как
будто в нем две разнородные силы: одна горит живительным огнем, другая веет
холодом могилы; такие два противника и в нас: то - благодать и гибельные
страсти, и если овладеют страсти нашею душой, завянет навсегда пленительный
цветок".
- Превосходно! - воскликнул Павел, которому сам Неведомов показался в
эти минуты таким же монахом-францисканцем, обнимающим своим умом и сердцем
всю природу, и особенно его приятно поразили черты лица того, которые
загорались какою-то восторженностью и вдохновением, когда он произносил
некоторые слова монолога.
- Да-с, недурно, - подтвердил и Неведомов. - Шекспир есть высочайший и,
в то же время, реальнейший поэт - в этом главная сила его!
- И Виктор Гюго тоже один из чрезвычайно сильных поэтов! - подхватил
Павел. Когда он учился для Мари французскому языку, он все читал Виктора
Гюго, потому что это был любимый поэт Мари.
- Это совсем другое! - произнес Неведомов, как бы даже удивленный этим
сравнением. - Виктор Гюго больше всего обязан своей славой тому, что явился
тотчас после бесцветной, вялой послереволюционной литературы и,
действительно, в этом бедном французском языке отыскал новые и весьма
сильные краски.
- Как это, например, хорошо его стихотворение, - подхватил Павел,
желавший перед Неведомовым немножко похвастаться своим знакомством с
Виктором Гюго. - "К красавице", где он говорит, что когда б он богом был, то
он отдал бы за ее поцелуй власть над ангелами и над дьяволами... У нас де ля
Рю, кажется, перевел это и попался за то.
- Это стихотворение совершенная бессмыслица, по-моему, - возразил
Неведомов, - если б он богом был, то никогда и не пожелал бы ее поцелуя.
- Ну, это что же? -
продолжал он с полуулыбкой и потупляя несколько глаза, - думаю заняться
теперь этим и перевести его "Ромео и Юлию".
- Что же, это лучшая его пьеса? - спросил Павел.
- Да, это одно из самых пылких и страстных его произведений, но меня,
кроме уж главного ее сюжета - любви... а кому же любовь не нравится?
(Неведомов при этом усмехнулся.) Меня очень манят к ней, - продолжал он, -
некоторые побочные лица, которые выведены в ней.
- А именно? - сказал Павел, желая поддержать этот весьма приятный для
него разговор.
- А именно - например, Лоренцо, монах, францисканец, человек совершенно
уже бесстрастный и обожающий одну только природу!.. Я, пожалуй, дам вам
маленькое понятие, переведу несколько намеками его монолог... - прибавил
Неведомов и, с заметным одушевлением встав с своего дивана, взял одну из
книг Шекспира и развернул ее. Видимо, что Шекспир был самый любимый поэт
его.
- Лоренцо выходит ранним утром и говорит!..
И Неведомов, вслед за тем, смотря в книгу, стал немножко даже
декламировать:
"Уже рассвет сквозь бледный пар тумана приветствует убегающую ночь!..
Но прежде, чем взойдет солнце, я должен корзину эту наполнить полезными и
вредными травами! Все предметы в мире различны и все равно прекрасны, и
каждому дан свой закон, и в каждом благодать и польза есть; но если предмет,
изменив своему назначению, изберет себе иной путь, вдруг из добра он
обращается во зло. Вот этот цветок, употреби его для обоняния - он принесет
пользу; вкуси его - и он - о, чудо перемены! - смертью тебя обледенит, как
будто в нем две разнородные силы: одна горит живительным огнем, другая веет
холодом могилы; такие два противника и в нас: то - благодать и гибельные
страсти, и если овладеют страсти нашею душой, завянет навсегда пленительный
цветок".
- Превосходно! - воскликнул Павел, которому сам Неведомов показался в
эти минуты таким же монахом-францисканцем, обнимающим своим умом и сердцем
всю природу, и особенно его приятно поразили черты лица того, которые
загорались какою-то восторженностью и вдохновением, когда он произносил
некоторые слова монолога.
- Да-с, недурно, - подтвердил и Неведомов. - Шекспир есть высочайший и,
в то же время, реальнейший поэт - в этом главная сила его!
- И Виктор Гюго тоже один из чрезвычайно сильных поэтов! - подхватил
Павел. Когда он учился для Мари французскому языку, он все читал Виктора
Гюго, потому что это был любимый поэт Мари.
- Это совсем другое! - произнес Неведомов, как бы даже удивленный этим
сравнением. - Виктор Гюго больше всего обязан своей славой тому, что явился
тотчас после бесцветной, вялой послереволюционной литературы и,
действительно, в этом бедном французском языке отыскал новые и весьма
сильные краски.
- Как это, например, хорошо его стихотворение, - подхватил Павел,
желавший перед Неведомовым немножко похвастаться своим знакомством с
Виктором Гюго. - "К красавице", где он говорит, что когда б он богом был, то
он отдал бы за ее поцелуй власть над ангелами и над дьяволами... У нас де ля
Рю, кажется, перевел это и попался за то.
- Это стихотворение совершенная бессмыслица, по-моему, - возразил
Неведомов, - если б он богом был, то никогда и не пожелал бы ее поцелуя.
- Ну, это что же? -