мечать, -
проговорил Павел.
Мари слегка покраснела.
- Знаешь что?.. - начала она, после некоторого молчания. - Ты прежде
гораздо лучше был.
- Чем же?
- Тем, что ты был такой добрый, милый...
- А теперь - что же?
- А теперь - злой.
Павел усмехнулся.
- Играя с тигренком, вы никогда не воображали, что он будет
когда-нибудь со временем и тигром.
- Никогда я с тобой не играла, - произнесла Мари серьезно, - а всегда
тебе желала счастья, как желала бы его собственному сыну.
Павел слегка, но насмешливо, преклонил пред ней свою голову.
- Мне остается только благодарить вас за все это, - проговорил он.
Мари на это ничего ему уж и не возразила: она, кажется, боялась, чтобы
он не сказал ей какой-нибудь еще более грубой дерзости.
Павел, вскоре после того, встал и начал раскланиваться.
Мари тоже встала.
- Я надеюсь, что ты будешь у нас бывать, - проговорила она, не глядя
ему в глаза и держа руки сложенными.
- Бывать я у вас должен, - начал Павел неторопливо, - этого требует
приличие, но я просил бы вас сказать мне, в какой именно день вы решительно
не бываете дома, чтобы в этот именно день мне и бывать у вас?
Слова эти, видимо, оскорбили и огорчили Мари.
- Если ты этого непременно желаешь, то мы не бываем дома во вторник,
потому что обедаем и целый день проводим у матери мужа, - проговорила она,
не изменяя своего положения.
- Прекрасно-с! - произнес Павел. - Теперь второе: у Еспера Иваныча я
тоже должен бывать, и потому я просил бы вас сказать мне, в какой именно
день вы решительно не бываете у него, чтоб этот день мне и выбрать для
посещения его?
- У Еспера Ивановича мы решительно не бываем в субботу, потому что в
этот день собираются у нас, - проговорила Мари.
- Ну-с, так, так, значит, и будем являться. До свиданья! - И Павел
протянул Мари руку; она ему тоже подала свою, но - довольно холодно.
- Муж мой, может быть, захочет быть у тебя, но пожелаешь ли ты этого? -
спросила она его несколько даже гордым тоном.
- Сделайте милость, очень буду рад! - отвечал Павел и, тряхнув кудрями,
раскланялся и ушел.
Мари, оставшись одна, задумалась. "Какой поэтический мальчик!" -
произнесла она сама с собою. - "Но за что же он так ненавидит меня?" -
прибавила она после короткого молчания, и искренняя, непритворная грусть
отразилась на ее лице.
IV
НОМЕРА МАДАМ ГАРТУНГ
Павел вышел от Эйсмонд в каком-то злобно-веселом расположении духа.
Всякая любовь, какая бы она ни была, счастливая или несчастливая, - все-таки
есть некоторого рода нравственные путы, но теперь Павел почувствовал себя
совершенно свободным от них. В воображении его, представляющем, обыкновенно,
каждому человеку его будущность, рисовались только университет и некоторая
темная мысль о монашестве. Чтобы бог подкрепил его на подвиги в новой жизни,
он прежде всего хотел зайти к Иверской и помолиться. Здесь он весьма
внимательно прочитал вывешенную к сему образу молитву, и, как ему
показалось, большая часть слов из нее очень близко подходили к его
собственным чувствованиям. Он не без любопытства также посмотрел и на
монахов, служивших молебен. Лицо у отца иерея оказалось полное и красное, а
у послушника - хоть и худощавое, но сильно глупов
проговорил Павел.
Мари слегка покраснела.
- Знаешь что?.. - начала она, после некоторого молчания. - Ты прежде
гораздо лучше был.
- Чем же?
- Тем, что ты был такой добрый, милый...
- А теперь - что же?
- А теперь - злой.
Павел усмехнулся.
- Играя с тигренком, вы никогда не воображали, что он будет
когда-нибудь со временем и тигром.
- Никогда я с тобой не играла, - произнесла Мари серьезно, - а всегда
тебе желала счастья, как желала бы его собственному сыну.
Павел слегка, но насмешливо, преклонил пред ней свою голову.
- Мне остается только благодарить вас за все это, - проговорил он.
Мари на это ничего ему уж и не возразила: она, кажется, боялась, чтобы
он не сказал ей какой-нибудь еще более грубой дерзости.
Павел, вскоре после того, встал и начал раскланиваться.
Мари тоже встала.
- Я надеюсь, что ты будешь у нас бывать, - проговорила она, не глядя
ему в глаза и держа руки сложенными.
- Бывать я у вас должен, - начал Павел неторопливо, - этого требует
приличие, но я просил бы вас сказать мне, в какой именно день вы решительно
не бываете дома, чтобы в этот именно день мне и бывать у вас?
Слова эти, видимо, оскорбили и огорчили Мари.
- Если ты этого непременно желаешь, то мы не бываем дома во вторник,
потому что обедаем и целый день проводим у матери мужа, - проговорила она,
не изменяя своего положения.
- Прекрасно-с! - произнес Павел. - Теперь второе: у Еспера Иваныча я
тоже должен бывать, и потому я просил бы вас сказать мне, в какой именно
день вы решительно не бываете у него, чтоб этот день мне и выбрать для
посещения его?
- У Еспера Ивановича мы решительно не бываем в субботу, потому что в
этот день собираются у нас, - проговорила Мари.
- Ну-с, так, так, значит, и будем являться. До свиданья! - И Павел
протянул Мари руку; она ему тоже подала свою, но - довольно холодно.
- Муж мой, может быть, захочет быть у тебя, но пожелаешь ли ты этого? -
спросила она его несколько даже гордым тоном.
- Сделайте милость, очень буду рад! - отвечал Павел и, тряхнув кудрями,
раскланялся и ушел.
Мари, оставшись одна, задумалась. "Какой поэтический мальчик!" -
произнесла она сама с собою. - "Но за что же он так ненавидит меня?" -
прибавила она после короткого молчания, и искренняя, непритворная грусть
отразилась на ее лице.
IV
НОМЕРА МАДАМ ГАРТУНГ
Павел вышел от Эйсмонд в каком-то злобно-веселом расположении духа.
Всякая любовь, какая бы она ни была, счастливая или несчастливая, - все-таки
есть некоторого рода нравственные путы, но теперь Павел почувствовал себя
совершенно свободным от них. В воображении его, представляющем, обыкновенно,
каждому человеку его будущность, рисовались только университет и некоторая
темная мысль о монашестве. Чтобы бог подкрепил его на подвиги в новой жизни,
он прежде всего хотел зайти к Иверской и помолиться. Здесь он весьма
внимательно прочитал вывешенную к сему образу молитву, и, как ему
показалось, большая часть слов из нее очень близко подходили к его
собственным чувствованиям. Он не без любопытства также посмотрел и на
монахов, служивших молебен. Лицо у отца иерея оказалось полное и красное, а
у послушника - хоть и худощавое, но сильно глупов