шваль будет над тобой куражиться, - заключил Ванька уже
хвастливо и ушел.
По трусоватости своей Ванька думал, что Макар Григорьев в самом деле
станет его сечь, когда только ему вздумается, и потому, по преимуществу,
хотел себя оградить с этой стороны.
Оставшись один, Павел непременно думал заснуть, потому что он перед тем
только две ночи совершенно не спал; но, увы, диван - от положенной на нем
аккуратно Ванькой простыни - не сделался ни шире, ни покойнее. Кроме того, в
комнате была духота нестерпимая, и Макар Григорьев неумолкаемо и
отвратительно храпел. Павел ворочался и метался, и чем более проходило
времени, тем больше у него голова горела и нервы расстраивались. Как все
впечатлительные люди, он стал воображать, что мучениям его и конца не будет
и что вся жизнь его пройдет в подобном положении. "Стоило семь лет
трудиться, - думал он, - чтобы очутиться в удушающей, как тюрьма, комнате,
бывать в гостях у полуидиота-дяди и видеть счастье изменившей женщины! Нет,
уж лучше - смерть, чем жизнь такая!" - думал он.
Но вот, наконец, появилась заря и показалось - вероятно, там где-то
вдали за городом - солнце, потому что заблистали кресты на некоторых
церквах. Павел, почти в бешенстве, вскочил со своей постели и что есть силы
отворил окно. Посвежевший к утру воздух благодетельно подул на него,
послышался звон к заутрени; Макар Григорьев по-прежнему продолжал
отвратительно храпеть. Павел, чтоб спастись от одного этого храпа, решился
уйти к заутрени и, сам не зная - куда пришел, очутился в церкви девичьего
Никитского монастыря. Несколько красивых и моложавых лиц монахинь, стоявших
назади церкви, и пение невидимых клирошанок на хорах возбудили в нем мысль о
женщине и о собственной несчастной любви. "А сколько между ними есть этого
задушенного и затаенного чувства, - думал он. - А что, если бы и ему
сделаться монахом? Прежде, разумеется, надобно кончить курс в университете,
потому что монах необразованный ужасен, а образованный, - напротив, это
высшее, что может себе человек выбрать на земле". В такого рода размышлениях
Павел простоял всю службу и домой возвратился еще более утомленный, но в
прохладной атмосфере храма значительно освежившийся. Макара Григорьева тоже,
к счастью, не было дома. Он, как проснулся, немедля же ушел в трактир чай
пить и объявил своему Огурцову, что он целый день домой не придет: ему тоже,
как видно, сильно было не по нутру присутствие барина в его квартире. Павел
снова прилег на свою постель и сейчас же заснул, и проспал часов до
двенадцати, так что даже Ванька, и сам проспавший часов до десяти, разбудил
его и проговорил ему с некоторым укором:
- Что больно долго спите? Первый час уж.
Павел велел дать себе умываться и одеваться в самое лучшее платье. Он
решился съездить к Мари с утренним визитом, и его в настоящее время уже не
любовь, а скорее ненависть влекла к этой женщине. Всю дорогу от Кисловки до
Садовой, где жила Мари, он обдумывал разные дерзкие и укоряющие фразы,
которые намерен был сказать ей.
Войдя в переднюю ее дома, он встретившему его денщику сказал почти
повелительно:
- Скажи madame Эйсмонд (фамилия Мари по мужу), что к ней приехал
Вихров!
Денщик пошел докладывать.
Павел, взглянув в это время мельком в зеркало, с удовольствием заметил,
что лицо его было худо и бледно. "Ав
хвастливо и ушел.
По трусоватости своей Ванька думал, что Макар Григорьев в самом деле
станет его сечь, когда только ему вздумается, и потому, по преимуществу,
хотел себя оградить с этой стороны.
Оставшись один, Павел непременно думал заснуть, потому что он перед тем
только две ночи совершенно не спал; но, увы, диван - от положенной на нем
аккуратно Ванькой простыни - не сделался ни шире, ни покойнее. Кроме того, в
комнате была духота нестерпимая, и Макар Григорьев неумолкаемо и
отвратительно храпел. Павел ворочался и метался, и чем более проходило
времени, тем больше у него голова горела и нервы расстраивались. Как все
впечатлительные люди, он стал воображать, что мучениям его и конца не будет
и что вся жизнь его пройдет в подобном положении. "Стоило семь лет
трудиться, - думал он, - чтобы очутиться в удушающей, как тюрьма, комнате,
бывать в гостях у полуидиота-дяди и видеть счастье изменившей женщины! Нет,
уж лучше - смерть, чем жизнь такая!" - думал он.
Но вот, наконец, появилась заря и показалось - вероятно, там где-то
вдали за городом - солнце, потому что заблистали кресты на некоторых
церквах. Павел, почти в бешенстве, вскочил со своей постели и что есть силы
отворил окно. Посвежевший к утру воздух благодетельно подул на него,
послышался звон к заутрени; Макар Григорьев по-прежнему продолжал
отвратительно храпеть. Павел, чтоб спастись от одного этого храпа, решился
уйти к заутрени и, сам не зная - куда пришел, очутился в церкви девичьего
Никитского монастыря. Несколько красивых и моложавых лиц монахинь, стоявших
назади церкви, и пение невидимых клирошанок на хорах возбудили в нем мысль о
женщине и о собственной несчастной любви. "А сколько между ними есть этого
задушенного и затаенного чувства, - думал он. - А что, если бы и ему
сделаться монахом? Прежде, разумеется, надобно кончить курс в университете,
потому что монах необразованный ужасен, а образованный, - напротив, это
высшее, что может себе человек выбрать на земле". В такого рода размышлениях
Павел простоял всю службу и домой возвратился еще более утомленный, но в
прохладной атмосфере храма значительно освежившийся. Макара Григорьева тоже,
к счастью, не было дома. Он, как проснулся, немедля же ушел в трактир чай
пить и объявил своему Огурцову, что он целый день домой не придет: ему тоже,
как видно, сильно было не по нутру присутствие барина в его квартире. Павел
снова прилег на свою постель и сейчас же заснул, и проспал часов до
двенадцати, так что даже Ванька, и сам проспавший часов до десяти, разбудил
его и проговорил ему с некоторым укором:
- Что больно долго спите? Первый час уж.
Павел велел дать себе умываться и одеваться в самое лучшее платье. Он
решился съездить к Мари с утренним визитом, и его в настоящее время уже не
любовь, а скорее ненависть влекла к этой женщине. Всю дорогу от Кисловки до
Садовой, где жила Мари, он обдумывал разные дерзкие и укоряющие фразы,
которые намерен был сказать ей.
Войдя в переднюю ее дома, он встретившему его денщику сказал почти
повелительно:
- Скажи madame Эйсмонд (фамилия Мари по мужу), что к ней приехал
Вихров!
Денщик пошел докладывать.
Павел, взглянув в это время мельком в зеркало, с удовольствием заметил,
что лицо его было худо и бледно. "Ав