же сильно пропитанной этим запахом, Павел, сверх всякого
ожидания, застал Ваньку сидящим у дверей и исправнейшим образом дожидающимся
его. Ваньку очень уж напугал Макар Григорьев. Возвратившись домой, по
обыкновению, немного выпивши, он велел Ваньку, все еще продолжавшего спать,
тому же Огурцову и тем же способом растолкать, и, когда Ванька встал,
наконец, на ноги и пришел в некоторое сознание, Макар Григорьев спросил его:
- Что ты в Москву дрыхнуть приехал али делать какое дело?
- Какое дело-то делать? - спросил было Ванька, сначала довольно грубо.
- Какое дело делать! - повторил Макар Григорьев. - А вот я тебя сейчас
рылом ткну: что, барина платье надо было убрать, али нет?
- Я уберу, - отвечал Ванька и пошел было убирать.
- Нет, ты погоди, постой! - остановил его Макар Григорьев. - Оно у тебя
с вечерен ведь так валяется; у меня квартира не запертая - кто посторонний
ввернись и бери, что хочешь. Так-то ты думаешь смотреть за барским добром,
свиное твое рыло неумытое!
- Что вы ругаетесь? - поокрысился было Ванька.
- Я ругаюсь?.. Ах, ты, бестия этакой! Да по головке, что ли, тебя за
это гладить надо?.. - воскликнул Макар Григорьев. - Нет, словно бы не так!
Я, не спросясь барина, стащу тебя в часть и отдеру там: частный у меня
знакомый - про кого старых, а про тебя новых розог велит припасти.
- За что же меня в часть-то тащить? - произнес Ванька более укоряющим
голосом и опять пошел было.
- Нет, ты погоди, постой! - остановил его снова Макар Григорьев. -
Барин теперь твой придет, дожидаться его у меня некому... У меня народ
день-деньской работает, а не дрыхнет, - ты околевай у меня, тут его
дожидаючись; мне за тобой надзирать некогда, и без тебя мне, слава тебе,
господи, есть с кем ругаться и лаяться...
Макар Григорьев, в самом деле, каждый вечер какую-то органическую
потребность чувствовал с кем-нибудь из своих подчиненных полаяться и
поругаться.
- Золото какое привезли в Москву, содержи, корми его на московских-то
харчах, - велика услуга от него будет! - бормотал он и затем, уйдя в свою
комнатку, затворил в ней сердито дверь, сейчас же разделся и лег.
- Справедливое слово, Михайло Поликарпыч, - дворовые - дармоеды! -
продолжал он и там бунчать, выправляя свой нос и рот из-под подушки с явною
целью, чтобы ему ловчее было храпеть, что и принялся он делать сейчас же и с
замечательной силой. Ванька между тем, потихоньку и, видимо, опасаясь
разбудить Макара Григорьева, прибрал все платье барина в чемодан, аккуратно
постлал ему постель на диване и сам сел дожидаться его; когда же Павел
возвратился, Ванька не утерпел и излил на него отчасти гнев свой.
- Меня, Павел Михайлович, извольте отпустить домой, - сказал он.
- Зачем? - спросил Павел больше механически.
- Да помилуйте, Макар Григорьич за что-то хочет меня бить и сечь. "Я,
говорит, и без барина буду тебя драть, когда хочу!"
- Что за вздор такой! Оставь меня!.. - сказал Павел, которому в
настоящую минуту было вовсе не до претензии Ивана.
- Что оставить-то! Много будет, как каждый будет наказывать, кто хочет.
- Оставь меня, пожалуйста, прошу тебя! - произнес Павел почти умоляющим
голосом.
- Сечь-то, по крайности, не прикажите ему меня, помилуйте! - не
отставал Ванька.
- Ну, не прикажу, - успокоил его Павел.
- А то всякая
ожидания, застал Ваньку сидящим у дверей и исправнейшим образом дожидающимся
его. Ваньку очень уж напугал Макар Григорьев. Возвратившись домой, по
обыкновению, немного выпивши, он велел Ваньку, все еще продолжавшего спать,
тому же Огурцову и тем же способом растолкать, и, когда Ванька встал,
наконец, на ноги и пришел в некоторое сознание, Макар Григорьев спросил его:
- Что ты в Москву дрыхнуть приехал али делать какое дело?
- Какое дело-то делать? - спросил было Ванька, сначала довольно грубо.
- Какое дело делать! - повторил Макар Григорьев. - А вот я тебя сейчас
рылом ткну: что, барина платье надо было убрать, али нет?
- Я уберу, - отвечал Ванька и пошел было убирать.
- Нет, ты погоди, постой! - остановил его Макар Григорьев. - Оно у тебя
с вечерен ведь так валяется; у меня квартира не запертая - кто посторонний
ввернись и бери, что хочешь. Так-то ты думаешь смотреть за барским добром,
свиное твое рыло неумытое!
- Что вы ругаетесь? - поокрысился было Ванька.
- Я ругаюсь?.. Ах, ты, бестия этакой! Да по головке, что ли, тебя за
это гладить надо?.. - воскликнул Макар Григорьев. - Нет, словно бы не так!
Я, не спросясь барина, стащу тебя в часть и отдеру там: частный у меня
знакомый - про кого старых, а про тебя новых розог велит припасти.
- За что же меня в часть-то тащить? - произнес Ванька более укоряющим
голосом и опять пошел было.
- Нет, ты погоди, постой! - остановил его снова Макар Григорьев. -
Барин теперь твой придет, дожидаться его у меня некому... У меня народ
день-деньской работает, а не дрыхнет, - ты околевай у меня, тут его
дожидаючись; мне за тобой надзирать некогда, и без тебя мне, слава тебе,
господи, есть с кем ругаться и лаяться...
Макар Григорьев, в самом деле, каждый вечер какую-то органическую
потребность чувствовал с кем-нибудь из своих подчиненных полаяться и
поругаться.
- Золото какое привезли в Москву, содержи, корми его на московских-то
харчах, - велика услуга от него будет! - бормотал он и затем, уйдя в свою
комнатку, затворил в ней сердито дверь, сейчас же разделся и лег.
- Справедливое слово, Михайло Поликарпыч, - дворовые - дармоеды! -
продолжал он и там бунчать, выправляя свой нос и рот из-под подушки с явною
целью, чтобы ему ловчее было храпеть, что и принялся он делать сейчас же и с
замечательной силой. Ванька между тем, потихоньку и, видимо, опасаясь
разбудить Макара Григорьева, прибрал все платье барина в чемодан, аккуратно
постлал ему постель на диване и сам сел дожидаться его; когда же Павел
возвратился, Ванька не утерпел и излил на него отчасти гнев свой.
- Меня, Павел Михайлович, извольте отпустить домой, - сказал он.
- Зачем? - спросил Павел больше механически.
- Да помилуйте, Макар Григорьич за что-то хочет меня бить и сечь. "Я,
говорит, и без барина буду тебя драть, когда хочу!"
- Что за вздор такой! Оставь меня!.. - сказал Павел, которому в
настоящую минуту было вовсе не до претензии Ивана.
- Что оставить-то! Много будет, как каждый будет наказывать, кто хочет.
- Оставь меня, пожалуйста, прошу тебя! - произнес Павел почти умоляющим
голосом.
- Сечь-то, по крайности, не прикажите ему меня, помилуйте! - не
отставал Ванька.
- Ну, не прикажу, - успокоил его Павел.
- А то всякая