лся даже не глядеть в этот угол,
чтобы только не видать всех этих предметов: до того они были грязны. На окне
стояла заплеснелая чернильница, в которую воткнуто было засушенное и
обгрызанное перо. Рядом с нею стояли счеты, с вогнутыми вниз несколько
спицами. Вероятно, хозяин, считая на них, изволил разгневаться и ударил по
ним своим кулаком. На противоположной дивану стене висело заплеванное мухами
зеркало, и когда Павел попробовал было посмотреться, то лицо его
представилось ему совершенно перекошенным на сторону. Невдалеке от зеркала
была прибита лубочная картина: "Русский мороз и немец", изображающая
уродливейшего господина во фраке и с огромнейшим носом, и на него русский
мужик в полушубке замахивался дубиной, а внизу было подписано: "Немец,
береги свой нос, идет русский мороз!" Все сие помещение принадлежало Макару
Григорьеву Синькину, московскому оброчному подрядчику, к которому, как мы
знаем, Михаил Поликарпыч препроводил своего сына... Ванька вместе с Павлом
тоже прибыл в Москву и теперь, по указанию Макара Григорьева, спал в
мастерской на осоке, которою прокладывают спаи в бочках. Ванька всю рожу
исцарапал себе этой осокой, но все-таки продолжал спать, и у него слюна даже
текла от получаемого им удовольствия: он очень уж умаялся от езды на
перекладных и сиденья - триста верст - на облучке. Макар Григорьев, для
первого знакомства, взглянул на него с каким-то презрением и, как собаке
какой, указав место на осоке, проговорил: "На вот спи тут: где же тебе
больше!"
В настоящую минуту Макар Григорьев, старик уж лет за шестьдесят, с
оплывшими руками, с большим животом, в одной рубахе и плисовых штанах, стоял
нехотя перед своим молодым барином.
- Жена твоя все уверяла отца, что я могу остановиться у тебя, - говорил
Павел, видимо, еще занятый своим прежним горем.
- Дура она и бестия, вот что!.. - произнес Макар Григорьев досадливым
голосом. - Я давно ей обещал язык-то на бревно положить и отрубить топором,
чтобы не болтал он много...
Разговор на несколько времени приостановился.
- И папенька-то ваш тоже, - продолжал Макар Григорьев тем же сердитым
голосом, - пишет: "Прими сына!" Да что у меня, апартаменты, что ли, какие
настроены в Москве?
Последние слова показались Павлу несколько обидными.
- Я у тебя никаких апартаментов и не прошу, а ты мне покажи только, где
бы мне поскорей квартиру найти, - проговорил он.
Макар Григорьев сейчас же сдал после того.
- Грамоте-то, чай, изволите знать, - начал он гораздо более добрым и
только несколько насмешливым голосом, - подите по улицам и глядите, где
записка есть, а то ино ступайте в трактир, спросите там газету и читайте ее:
сколько хошь - в ней всяких объявлений есть. Мне ведь не жаль помещения, но
никак невозможно этого: ну, я пьяный домой приду, разве хорошо господину это
видеть?
- Да ты садись, пожалуйста, - сказал Павел, заметив, наконец, что Макар
Григорьевич все чаще и чаще начинает переступать с ноги на ногу.
- И то сяду, - сказал тот, сейчас же садясь. - Стар ныне уж стал; вот
тоже иной раз по подряду куда придешь - постоишь маненько и сядешь. "Нет-мо,
баря, будет; постоял я перед вами довольно!.."
- Скажи, ты не бывал здесь у Еспера Иваныча Имплева? Он болен и приехал
сюда лечиться, - спросил Павел.
- Нет, не бывал!.. В Новоселках, когда он жил у себя в
чтобы только не видать всех этих предметов: до того они были грязны. На окне
стояла заплеснелая чернильница, в которую воткнуто было засушенное и
обгрызанное перо. Рядом с нею стояли счеты, с вогнутыми вниз несколько
спицами. Вероятно, хозяин, считая на них, изволил разгневаться и ударил по
ним своим кулаком. На противоположной дивану стене висело заплеванное мухами
зеркало, и когда Павел попробовал было посмотреться, то лицо его
представилось ему совершенно перекошенным на сторону. Невдалеке от зеркала
была прибита лубочная картина: "Русский мороз и немец", изображающая
уродливейшего господина во фраке и с огромнейшим носом, и на него русский
мужик в полушубке замахивался дубиной, а внизу было подписано: "Немец,
береги свой нос, идет русский мороз!" Все сие помещение принадлежало Макару
Григорьеву Синькину, московскому оброчному подрядчику, к которому, как мы
знаем, Михаил Поликарпыч препроводил своего сына... Ванька вместе с Павлом
тоже прибыл в Москву и теперь, по указанию Макара Григорьева, спал в
мастерской на осоке, которою прокладывают спаи в бочках. Ванька всю рожу
исцарапал себе этой осокой, но все-таки продолжал спать, и у него слюна даже
текла от получаемого им удовольствия: он очень уж умаялся от езды на
перекладных и сиденья - триста верст - на облучке. Макар Григорьев, для
первого знакомства, взглянул на него с каким-то презрением и, как собаке
какой, указав место на осоке, проговорил: "На вот спи тут: где же тебе
больше!"
В настоящую минуту Макар Григорьев, старик уж лет за шестьдесят, с
оплывшими руками, с большим животом, в одной рубахе и плисовых штанах, стоял
нехотя перед своим молодым барином.
- Жена твоя все уверяла отца, что я могу остановиться у тебя, - говорил
Павел, видимо, еще занятый своим прежним горем.
- Дура она и бестия, вот что!.. - произнес Макар Григорьев досадливым
голосом. - Я давно ей обещал язык-то на бревно положить и отрубить топором,
чтобы не болтал он много...
Разговор на несколько времени приостановился.
- И папенька-то ваш тоже, - продолжал Макар Григорьев тем же сердитым
голосом, - пишет: "Прими сына!" Да что у меня, апартаменты, что ли, какие
настроены в Москве?
Последние слова показались Павлу несколько обидными.
- Я у тебя никаких апартаментов и не прошу, а ты мне покажи только, где
бы мне поскорей квартиру найти, - проговорил он.
Макар Григорьев сейчас же сдал после того.
- Грамоте-то, чай, изволите знать, - начал он гораздо более добрым и
только несколько насмешливым голосом, - подите по улицам и глядите, где
записка есть, а то ино ступайте в трактир, спросите там газету и читайте ее:
сколько хошь - в ней всяких объявлений есть. Мне ведь не жаль помещения, но
никак невозможно этого: ну, я пьяный домой приду, разве хорошо господину это
видеть?
- Да ты садись, пожалуйста, - сказал Павел, заметив, наконец, что Макар
Григорьевич все чаще и чаще начинает переступать с ноги на ногу.
- И то сяду, - сказал тот, сейчас же садясь. - Стар ныне уж стал; вот
тоже иной раз по подряду куда придешь - постоишь маненько и сядешь. "Нет-мо,
баря, будет; постоял я перед вами довольно!.."
- Скажи, ты не бывал здесь у Еспера Иваныча Имплева? Он болен и приехал
сюда лечиться, - спросил Павел.
- Нет, не бывал!.. В Новоселках, когда он жил у себя в