Говорил я тебе: до чего тебя довел твой университет-то; плюнь на
него, да и поезжай в Демидовское!
Павел с ожесточением ударил себя в грудь.
- Послушайте, - начал он раздраженным голосом, - у меня уже теперь
потеряно все в жизни!.. Не отнимайте, по крайней мере, науки у меня.
Полковник понять не мог, что такое это все было потеряно у сына в
жизни.
Страх смерти, около которой Павел был весьма недалеко, развил снова в
нем религиозное чувство. Он беспрестанно, лежа на постели, молился и читал
евангелие. Полковника это радовало.
- Вот это хорошо, молись: молитва лучше всяких докторов помогает!.. -
говорил он, а между тем сам беспрестанно толковал о Павле с Симоновым.
- Весь он у меня, братец, в мать пошел: умная ведь она у меня была, но
тоже этакая пречувствительная и претревожная!.. Вот он тоже маленьким болен
сделался; вдруг вздумала: "Ай, батюшка, чтобы спасти сына от смерти, пойду
сама в Геннадьев монастырь пешком!.." Сходила, надорвалась, да и жизнь
кончила, так разве бог-то требует того?!
- Заботливые люди, ваше высокородие, всегда нездоровее людей
беззаботных, - заметил Симонов.
- Да ведь всему же, братец, есть мера; я сам человек печный, а ведь уж
у них - у него вот и у покойницы, - если заберется что в голову, так словно
на пруте их бьет.
- Ну, да теперь, ваше высокородие, Павел Михайлыч еще молоденек. Бог
даст, повозмужает и покоренеет, а что барчик прекрасный-с и предобрый! -
говорил Симонов.
- Добрый-то добрый! - подтверждал с удовольствием полковник.
Когда сын, наконец, объявил еще раз и окончательно, что поедет в
Москву, он отнесся уж к нему каким-то даже умоляющим голосом:
- Позволь мне, по крайней мере, проводить тебя!
- Ни за что! - воскликнул Павел опять раздраженным голосом. - Я
нисколько не хочу вас стеснять собой!
- Да ты меня больше стеснишь: я измучусь, думая, как ты один поедешь!
- А я еще больше измучусь, - сказал Павел, - если вы поедете со мной,
потому что вам надобно быть в деревне.
Павел, по преимуществу, не желал, чтобы отец ехал с ним, потому что все
хоть сколько-нибудь близкие люди опротивели ему, и он хотел, чтобы никто,
кроме глупого Ваньки, не был свидетелем его страданий.
Полковник, начавший последнее время почти притрухивать сына, на это
покачал только головой и вздохнул; и когда потом проводил, наконец, далеко
еще не оправившегося Павла в Москву, то горести его пределов не было: ему
казалось, что у него нет уже больше сына, что тот умер и ненавидит его!..
Искаженное лицо солдата беспрестанно мелькало перед глазами старика.
- Да, знаю, знаю, за тебя мне бог все это мстит! - говорил он, кивая
своему видению, как бы старому приятелю, головой...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
МАКАР ГРИГОРЬЕВ
Над Москвою стоял душнейший июльский день. В маленькой и закоптелой
комнате с открытым окном, на жестком кожаном диване, лежал, от болезни и
дорожного утомления худой, как мертвец, Павел. В переднем углу комнаты стоял
киот с почерневшими от времени образами, а в другом углу помещался шкафчик с
пустым, тусклым карафином, с рюмкой, у которой подножка была отбита и
заменена широкой пробкой, с двумя-тремя стаканами и несколькими чашками. Как
ни мало брезглив был Павел, но он стара
него, да и поезжай в Демидовское!
Павел с ожесточением ударил себя в грудь.
- Послушайте, - начал он раздраженным голосом, - у меня уже теперь
потеряно все в жизни!.. Не отнимайте, по крайней мере, науки у меня.
Полковник понять не мог, что такое это все было потеряно у сына в
жизни.
Страх смерти, около которой Павел был весьма недалеко, развил снова в
нем религиозное чувство. Он беспрестанно, лежа на постели, молился и читал
евангелие. Полковника это радовало.
- Вот это хорошо, молись: молитва лучше всяких докторов помогает!.. -
говорил он, а между тем сам беспрестанно толковал о Павле с Симоновым.
- Весь он у меня, братец, в мать пошел: умная ведь она у меня была, но
тоже этакая пречувствительная и претревожная!.. Вот он тоже маленьким болен
сделался; вдруг вздумала: "Ай, батюшка, чтобы спасти сына от смерти, пойду
сама в Геннадьев монастырь пешком!.." Сходила, надорвалась, да и жизнь
кончила, так разве бог-то требует того?!
- Заботливые люди, ваше высокородие, всегда нездоровее людей
беззаботных, - заметил Симонов.
- Да ведь всему же, братец, есть мера; я сам человек печный, а ведь уж
у них - у него вот и у покойницы, - если заберется что в голову, так словно
на пруте их бьет.
- Ну, да теперь, ваше высокородие, Павел Михайлыч еще молоденек. Бог
даст, повозмужает и покоренеет, а что барчик прекрасный-с и предобрый! -
говорил Симонов.
- Добрый-то добрый! - подтверждал с удовольствием полковник.
Когда сын, наконец, объявил еще раз и окончательно, что поедет в
Москву, он отнесся уж к нему каким-то даже умоляющим голосом:
- Позволь мне, по крайней мере, проводить тебя!
- Ни за что! - воскликнул Павел опять раздраженным голосом. - Я
нисколько не хочу вас стеснять собой!
- Да ты меня больше стеснишь: я измучусь, думая, как ты один поедешь!
- А я еще больше измучусь, - сказал Павел, - если вы поедете со мной,
потому что вам надобно быть в деревне.
Павел, по преимуществу, не желал, чтобы отец ехал с ним, потому что все
хоть сколько-нибудь близкие люди опротивели ему, и он хотел, чтобы никто,
кроме глупого Ваньки, не был свидетелем его страданий.
Полковник, начавший последнее время почти притрухивать сына, на это
покачал только головой и вздохнул; и когда потом проводил, наконец, далеко
еще не оправившегося Павла в Москву, то горести его пределов не было: ему
казалось, что у него нет уже больше сына, что тот умер и ненавидит его!..
Искаженное лицо солдата беспрестанно мелькало перед глазами старика.
- Да, знаю, знаю, за тебя мне бог все это мстит! - говорил он, кивая
своему видению, как бы старому приятелю, головой...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
МАКАР ГРИГОРЬЕВ
Над Москвою стоял душнейший июльский день. В маленькой и закоптелой
комнате с открытым окном, на жестком кожаном диване, лежал, от болезни и
дорожного утомления худой, как мертвец, Павел. В переднем углу комнаты стоял
киот с почерневшими от времени образами, а в другом углу помещался шкафчик с
пустым, тусклым карафином, с рюмкой, у которой подножка была отбита и
заменена широкой пробкой, с двумя-тремя стаканами и несколькими чашками. Как
ни мало брезглив был Павел, но он стара