амой
себе признаться в этом чувстве!.. А по-моему, если полюбила человека - не
только уж жениха, а и так называемою преступною любовью - что ж, тут
скрываться нечего: не скроешь!..
- И очень она любит жениха? - спросил Павел.
Всеми этими допытываниями он как бы хотел еще больше намучить и
натерзать себя, а между тем в голове продолжал чувствовать ни на минуту не
умолкающий шум.
- Очень, вероятно! По крайней мере, в последнем письме, которое она мне
писала, она беспрестанно называет: "мой добрый, бесценный".
- Вот как, - "добрый, бесценный"! - произнес Павел, куда-то в сторону
смотря.
M-me Фатеева поняла, кажется, наконец, какое она страшное впечатление
произвела на Павла этим открытием.
- Что же, вы будете в Москве бывать у Еспера Иваныча и у молодых, когда
их свадьба состоится? - спросила она, глядя на него с участием.
- Конечно-с!.. Какое же право я имею на них сердиться? Случай весьма
обыкновенный. Мне много еще раз, вероятно, в жизни придется влюбиться
несчастным образом! - усиливался Павел ответить насмешливым голосом: ему
совестно было перед Фатеевой тех рыданий, которые готовы были вырваться из
его груди.
- Ну, однако, я тоже завтра уезжаю, и мне тоже надобно похлопотать об
лошадях!.. - сказал он, вставая и протягивая руку m-me Фатеевой.
- Я, может быть, буду в Москве и буду иметь крайнюю, очень крайнюю
надобность видеться с вами! - проговорила она с ударением.
- Всегда к вашим услугам, - отвечал ей Павел и поспешил уйти. В голове
у него все еще шумело и трещало; в глазах мелькали зеленые пятна; ноги едва
двигались. Придя к себе на квартиру, которая была по-прежнему в доме
Александры Григорьевны, он лег и так пролежал до самого утра, с открытыми
глазами, не спав и в то же время как бы ничего не понимая, ничего не
соображая и даже ничего не чувствуя.
Сила любви никак не зависит ни от взаимности, ни от достоинства
любимого предмета: все дело в восприимчивости нашей собственной души и в ее
способности сильно чувствовать. Герой мой не имел никаких почти данных,
чтобы воспылать сильной страстию к Мари; а между тем, пораженный известием о
любви ее к другому, он на другой день не поднимался уже с постели. Ванька
страшно этого перепугался. Полковник, отпуская его с сыном в Москву, сказал
ему, что, если с Павлом Михайловичем что случится, так он с него, Ваньки,
(за что-то) три шкуры спустит... Ванька сидел и обливался горькими слезами.
К счастью, что при этом был Симонов, который сейчас же нашелся - сбегал за
доктором и послал, на собственные деньжонки, эстафету к полковнику.
Пришедший врач объявил, что у Павла нервная горячка, и Симонов сам принялся
ставить больному горчичники, обтирать его уксусом с вином, беспрестанно
бранил помогавшую ему при этом жену свою, называя ее бабой-ротозейкой и
дурой необразованной. Этот отличный человек так ухаживал за Павлом не
столько, кажется, из усердия к нему, сколько из того, что всякое дело, за
которое он принимался, привык делать отлично!.. Полковник, наконец,
прискакал на почтовых. Увидев сына в таком положении, он пришел в
совершенное отчаяние.
- Ну вот вам и университет, - говорил ведь я!.. - повторял он почти
всем людям.
Павел сначала не узнавал отца, но потом, когда он пришел в себя,
полковник и ему то же самое повторил.
-
себе признаться в этом чувстве!.. А по-моему, если полюбила человека - не
только уж жениха, а и так называемою преступною любовью - что ж, тут
скрываться нечего: не скроешь!..
- И очень она любит жениха? - спросил Павел.
Всеми этими допытываниями он как бы хотел еще больше намучить и
натерзать себя, а между тем в голове продолжал чувствовать ни на минуту не
умолкающий шум.
- Очень, вероятно! По крайней мере, в последнем письме, которое она мне
писала, она беспрестанно называет: "мой добрый, бесценный".
- Вот как, - "добрый, бесценный"! - произнес Павел, куда-то в сторону
смотря.
M-me Фатеева поняла, кажется, наконец, какое она страшное впечатление
произвела на Павла этим открытием.
- Что же, вы будете в Москве бывать у Еспера Иваныча и у молодых, когда
их свадьба состоится? - спросила она, глядя на него с участием.
- Конечно-с!.. Какое же право я имею на них сердиться? Случай весьма
обыкновенный. Мне много еще раз, вероятно, в жизни придется влюбиться
несчастным образом! - усиливался Павел ответить насмешливым голосом: ему
совестно было перед Фатеевой тех рыданий, которые готовы были вырваться из
его груди.
- Ну, однако, я тоже завтра уезжаю, и мне тоже надобно похлопотать об
лошадях!.. - сказал он, вставая и протягивая руку m-me Фатеевой.
- Я, может быть, буду в Москве и буду иметь крайнюю, очень крайнюю
надобность видеться с вами! - проговорила она с ударением.
- Всегда к вашим услугам, - отвечал ей Павел и поспешил уйти. В голове
у него все еще шумело и трещало; в глазах мелькали зеленые пятна; ноги едва
двигались. Придя к себе на квартиру, которая была по-прежнему в доме
Александры Григорьевны, он лег и так пролежал до самого утра, с открытыми
глазами, не спав и в то же время как бы ничего не понимая, ничего не
соображая и даже ничего не чувствуя.
Сила любви никак не зависит ни от взаимности, ни от достоинства
любимого предмета: все дело в восприимчивости нашей собственной души и в ее
способности сильно чувствовать. Герой мой не имел никаких почти данных,
чтобы воспылать сильной страстию к Мари; а между тем, пораженный известием о
любви ее к другому, он на другой день не поднимался уже с постели. Ванька
страшно этого перепугался. Полковник, отпуская его с сыном в Москву, сказал
ему, что, если с Павлом Михайловичем что случится, так он с него, Ваньки,
(за что-то) три шкуры спустит... Ванька сидел и обливался горькими слезами.
К счастью, что при этом был Симонов, который сейчас же нашелся - сбегал за
доктором и послал, на собственные деньжонки, эстафету к полковнику.
Пришедший врач объявил, что у Павла нервная горячка, и Симонов сам принялся
ставить больному горчичники, обтирать его уксусом с вином, беспрестанно
бранил помогавшую ему при этом жену свою, называя ее бабой-ротозейкой и
дурой необразованной. Этот отличный человек так ухаживал за Павлом не
столько, кажется, из усердия к нему, сколько из того, что всякое дело, за
которое он принимался, привык делать отлично!.. Полковник, наконец,
прискакал на почтовых. Увидев сына в таком положении, он пришел в
совершенное отчаяние.
- Ну вот вам и университет, - говорил ведь я!.. - повторял он почти
всем людям.
Павел сначала не узнавал отца, но потом, когда он пришел в себя,
полковник и ему то же самое повторил.
-