Сомо. Та бросила его,
бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством...
Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло:
государь узнал и велел его исключить из службы... Теперь его, значит, прямо
в тюрьму посадят... Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и
говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
- Вас тоже ведь поранили? - спросил правовед.
- Еще как!.. Мне mademoiselle Травайль, какая-нибудь фигурантка,
двадцать тысяч стоила... Maman так этим огорчена была и сердилась на меня;
но я, по крайней мере, люблю театр, а Утвинов почти никогда не бывал в
театре; он и с madame Сомо познакомился в одном салоне.
- Я сам в театре люблю только оперу, - заметил правовед.
- А я, напротив, оперы не люблю, - возразил Абреев, - и хоть сам
музыкант, но слушать музыку пять часов не могу сряду, а балет я могу
смотреть хоть целый день.
- Как же вы, - вмешался в разговор Павел, - самый высочайший род
драматического искусства - оперу не любите, а самый низший сорт его - балет
любите?
- Почему балет - низший? - спросил Абреев с недоумением.
Правовед улыбнулся про себя.
- Драма, представленная на сцене, - продолжал Павел, - есть венец всех
искусств; в нее входят и эпос, и лира, и живопись, и пластика, а в опере
наконец и музыка - в самых высших своих проявлениях.
- А в балете разве нет поэзии и музыки?.. - возразил ему слегка
правовед.
- Нет-с! - ответил ему резко Павел. - В нем есть поэзии настолько,
насколько есть она во всех образных искусствах.
- Но как же и музыки нет, когда она даже играет в балете? - продолжал
правовед.
- Она могла бы и не играть, - говорил Павел (у него голос даже
перехватывало от волнения), - от нее для балета нужен только ритм - такт.
Достаточно барабана одного, который бы выбивал такт, и балет мог бы идти.
- Вы что-то уж очень мудрено говорите; я вас не понимаю, - возразил
Абреев, красиво болтая ногами.
Правовед опустил глаза в землю и продолжал про себя улыбаться.
- Мишель, может, ты понимаешь? - обратился Абреев к кадету.
- А я и не слыхал, о чем вы и говорили, - отвечал тот плутовато.
Павел весь покраснел от этих насмешек.
- Очень жаль, что вы не понимаете, - начал он несколько глухим голосом,
- а я говорю, кажется, не очень мудреные вещи и, по-моему, весьма понятные!
Ему на это никто ничего не ответил.
- А вас, Мишель, пускают в театр? - обратился Абреев опять к кадету,
видимо, желая прекратить этот разговор, начавший уже принимать несколько
неприязненный характер.
- Нет, не пускают, - отвечал тот, - но мы в штатском платье ездим...
Нынешней весной наш выпускной курс - Асенковой{126} букет поднесли.
- И никого не узнали?
- Никого - решительно!
Павел молчал и ограничивался только тем, что слушал насмешливо все эти
переговоры.
В остальную часть дня Александра Григорьевна, сын ее, старик
Захаревский и Захаревский старший сели играть в вист. Полковник стал
разговаривать с младшим Захаревским; несмотря на то, что сына не хотел
отдать в военную, он, однако, кадетов очень любил.
- Ну-те-ка, милостивый государь, - сказал он, - когда же вы выйдете в
офицеры?
- Года через два, - отвечал тот.
- А потом - куда?
- Потом - на какую-нибу
бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством...
Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло:
государь узнал и велел его исключить из службы... Теперь его, значит, прямо
в тюрьму посадят... Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и
говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
- Вас тоже ведь поранили? - спросил правовед.
- Еще как!.. Мне mademoiselle Травайль, какая-нибудь фигурантка,
двадцать тысяч стоила... Maman так этим огорчена была и сердилась на меня;
но я, по крайней мере, люблю театр, а Утвинов почти никогда не бывал в
театре; он и с madame Сомо познакомился в одном салоне.
- Я сам в театре люблю только оперу, - заметил правовед.
- А я, напротив, оперы не люблю, - возразил Абреев, - и хоть сам
музыкант, но слушать музыку пять часов не могу сряду, а балет я могу
смотреть хоть целый день.
- Как же вы, - вмешался в разговор Павел, - самый высочайший род
драматического искусства - оперу не любите, а самый низший сорт его - балет
любите?
- Почему балет - низший? - спросил Абреев с недоумением.
Правовед улыбнулся про себя.
- Драма, представленная на сцене, - продолжал Павел, - есть венец всех
искусств; в нее входят и эпос, и лира, и живопись, и пластика, а в опере
наконец и музыка - в самых высших своих проявлениях.
- А в балете разве нет поэзии и музыки?.. - возразил ему слегка
правовед.
- Нет-с! - ответил ему резко Павел. - В нем есть поэзии настолько,
насколько есть она во всех образных искусствах.
- Но как же и музыки нет, когда она даже играет в балете? - продолжал
правовед.
- Она могла бы и не играть, - говорил Павел (у него голос даже
перехватывало от волнения), - от нее для балета нужен только ритм - такт.
Достаточно барабана одного, который бы выбивал такт, и балет мог бы идти.
- Вы что-то уж очень мудрено говорите; я вас не понимаю, - возразил
Абреев, красиво болтая ногами.
Правовед опустил глаза в землю и продолжал про себя улыбаться.
- Мишель, может, ты понимаешь? - обратился Абреев к кадету.
- А я и не слыхал, о чем вы и говорили, - отвечал тот плутовато.
Павел весь покраснел от этих насмешек.
- Очень жаль, что вы не понимаете, - начал он несколько глухим голосом,
- а я говорю, кажется, не очень мудреные вещи и, по-моему, весьма понятные!
Ему на это никто ничего не ответил.
- А вас, Мишель, пускают в театр? - обратился Абреев опять к кадету,
видимо, желая прекратить этот разговор, начавший уже принимать несколько
неприязненный характер.
- Нет, не пускают, - отвечал тот, - но мы в штатском платье ездим...
Нынешней весной наш выпускной курс - Асенковой{126} букет поднесли.
- И никого не узнали?
- Никого - решительно!
Павел молчал и ограничивался только тем, что слушал насмешливо все эти
переговоры.
В остальную часть дня Александра Григорьевна, сын ее, старик
Захаревский и Захаревский старший сели играть в вист. Полковник стал
разговаривать с младшим Захаревским; несмотря на то, что сына не хотел
отдать в военную, он, однако, кадетов очень любил.
- Ну-те-ка, милостивый государь, - сказал он, - когда же вы выйдете в
офицеры?
- Года через два, - отвечал тот.
- А потом - куда?
- Потом - на какую-нибу