- Что же в ней такое, сорок-то сороков церквей, что ли? - спросил явно
насмешливым голосом Николай Силыч.
- Вся наша история, все наши славные и печальные дни совершились, по
преимуществу, в Москве, в Кремлевских стенах.
- А как она вылезла в люди-то, ваша Москва? - спросил Николай Силыч и
взглянул Павлу в лицо.
- Вылезла, - отвечал тот, пожимая плечами, - потому что Московское
княжество одолело прочие мелкие княжества.
- А чем же оно одолело их? - продолжал как бы допрашивать Дрозденко.
- Умом и тактом своих князей, - отвечал Павел.
- Тактом? - как бы переспросил Николай Силыч. - А кто, паря, больше их
булдыхался и колотился лбом в Золотой Орде и подарки там делал?.. Налебезят
там, заручатся татарской милостью, приедут домой и давай душить своих, -
этакий бы и у меня такт был, и я бы сумел так быть собирателем земли
русской!
- Нельзя же все этим объяснять, - воскликнул Павел, - одною подлостью
история не делается; скорее причина этому таится в самом племени
околомосковском и поволжском.
При этих словах Николай Силыч весь даже вспыхнул.
- Нет, племя-то, которое было почестней, - начал он сердитым тоном, -
из-под ваших собирателей земли русской ушло все на Украину, а другие, под
видом раскола, спрятались на Север из-под благочестивых царей ваших.
- Не могу же я, Николай Силыч, - возразил Павел, - как русский,
смотреть таким образом на Московское княжество, которое сделало мое
государство.
- Ну, и смотри, как хочешь, кто тебе мешает!.. Кланяйся господам
директорам и инспекторам, которые выгнали было тебя из гимназии; они все
ведь из подмосковского племени.
Видя, что Николай Силыч, вероятно, частью от какой-нибудь душевной
горести, а частью и от выпитой водки был в сильно раздраженном состоянии,
Павел счел за лучшее не возражать ему.
- А по какому факультету ты поступаешь? - спросил Дрозденко после
нескольких минут молчания и каким-то совершенно мрачным голосом.
- По математическому, вероятно, - отвечал Павел.
Николай Силыч усмехнулся.
- Зачем?.. На кой черт? Чтобы в учителя прислали; а там продержат
двадцать пять лет в одной шкуре, да и выгонят, - не годишься!.. Потому ты
таблицу умножения знаешь, а мы на место тебя пришлем нового, молодого,
который таблицы умножения не знает!
Николаю Силычу самому предстояла такая участь, и его, конечно, уж не
оставляли не потому, что он не годился по своим знаниям, а по его
строптивому и беспокойному характеру.
- Государство ваше Российское, - продолжал он почти со скрежетом зубов,
- вот взять его зажечь с одного конца да и поддувать в меха, чтобы сгорело
все до тла!
Павла покоробило даже при этих словах. Сам он был в настоящие минуты
слишком счастлив, - будущность рисовалась ему в слишком светлых и приятных
цветах, - чтобы сочувствовать озлобленным мыслям и сетованиям Дрозденко; так
что он, больше из приличия, просидел у него с полчаса, а потом встал и начал
прощаться.
- Ну-с, прощайте! - сказал Дрозденко, вставая и целуясь с ним. Он
заметил, кажется, что Павел далеко не симпатизировал его мыслям, потому что
сейчас же переменил с ним тон. - Кланяйтесь вашему Кремлю, - заключил он, -
и помните, что каждый камушек его поспел и положен по милости татарской, а
украинцы так только бились с ними и проливали кровь свою...
насмешливым голосом Николай Силыч.
- Вся наша история, все наши славные и печальные дни совершились, по
преимуществу, в Москве, в Кремлевских стенах.
- А как она вылезла в люди-то, ваша Москва? - спросил Николай Силыч и
взглянул Павлу в лицо.
- Вылезла, - отвечал тот, пожимая плечами, - потому что Московское
княжество одолело прочие мелкие княжества.
- А чем же оно одолело их? - продолжал как бы допрашивать Дрозденко.
- Умом и тактом своих князей, - отвечал Павел.
- Тактом? - как бы переспросил Николай Силыч. - А кто, паря, больше их
булдыхался и колотился лбом в Золотой Орде и подарки там делал?.. Налебезят
там, заручатся татарской милостью, приедут домой и давай душить своих, -
этакий бы и у меня такт был, и я бы сумел так быть собирателем земли
русской!
- Нельзя же все этим объяснять, - воскликнул Павел, - одною подлостью
история не делается; скорее причина этому таится в самом племени
околомосковском и поволжском.
При этих словах Николай Силыч весь даже вспыхнул.
- Нет, племя-то, которое было почестней, - начал он сердитым тоном, -
из-под ваших собирателей земли русской ушло все на Украину, а другие, под
видом раскола, спрятались на Север из-под благочестивых царей ваших.
- Не могу же я, Николай Силыч, - возразил Павел, - как русский,
смотреть таким образом на Московское княжество, которое сделало мое
государство.
- Ну, и смотри, как хочешь, кто тебе мешает!.. Кланяйся господам
директорам и инспекторам, которые выгнали было тебя из гимназии; они все
ведь из подмосковского племени.
Видя, что Николай Силыч, вероятно, частью от какой-нибудь душевной
горести, а частью и от выпитой водки был в сильно раздраженном состоянии,
Павел счел за лучшее не возражать ему.
- А по какому факультету ты поступаешь? - спросил Дрозденко после
нескольких минут молчания и каким-то совершенно мрачным голосом.
- По математическому, вероятно, - отвечал Павел.
Николай Силыч усмехнулся.
- Зачем?.. На кой черт? Чтобы в учителя прислали; а там продержат
двадцать пять лет в одной шкуре, да и выгонят, - не годишься!.. Потому ты
таблицу умножения знаешь, а мы на место тебя пришлем нового, молодого,
который таблицы умножения не знает!
Николаю Силычу самому предстояла такая участь, и его, конечно, уж не
оставляли не потому, что он не годился по своим знаниям, а по его
строптивому и беспокойному характеру.
- Государство ваше Российское, - продолжал он почти со скрежетом зубов,
- вот взять его зажечь с одного конца да и поддувать в меха, чтобы сгорело
все до тла!
Павла покоробило даже при этих словах. Сам он был в настоящие минуты
слишком счастлив, - будущность рисовалась ему в слишком светлых и приятных
цветах, - чтобы сочувствовать озлобленным мыслям и сетованиям Дрозденко; так
что он, больше из приличия, просидел у него с полчаса, а потом встал и начал
прощаться.
- Ну-с, прощайте! - сказал Дрозденко, вставая и целуясь с ним. Он
заметил, кажется, что Павел далеко не симпатизировал его мыслям, потому что
сейчас же переменил с ним тон. - Кланяйтесь вашему Кремлю, - заключил он, -
и помните, что каждый камушек его поспел и положен по милости татарской, а
украинцы так только бились с ними и проливали кровь свою...