Он последнее время стал до глубины души ненавидеть Симонова, потому что
тот беспрестанно его ругал за глупость и леность.
Полковник, кажется, некоторое время недоумевал, об чем бы еще
поговорить ему с Ванькой.
- А что, к Павлу похаживали товарищи? - спросил он.
- Похаживали-с, дружков много у них было.
- А что, этак пошаливали - выпить когда-нибудь или другое что?
- Нет-с! - отвечал Ванька решительно, хотя, перед тем как переехать
Павлу к Крестовникову, к нему собрались все семиклассники и перепились до
неистовства; и даже сам Ванька, проводив господ, в сенях шлепнулся и проспал
там всю ночь. - Наш барин, - продолжал он, - все более в книжку читал... Что
ни есть и я, Михайло Поликарпыч, так грамоте теперь умею; в какую только
должность прикажете, пойду!
Ванька не только из грамоты ничему не выучился, но даже, что и знал
прежде, забыл; зато - сидеть на лавочке за воротами и играть на балалайке
какие угодно песни, когда горничные выбегут в сумерки из домов, - это он
умел!
- В конторщики меня один купец звал! - продолжал он врать, - я говорю:
"Мне нельзя - у нас молодой барин наш в Москву переезжает учиться и меня с
собой берет!"
- Как в Москву? - спросил полковник, встрепенувшись и вскинув на Ваньку
свои глаза.
- В Москву-с, так переговаривали, - отвечал тот, потупляясь.
- С кем переговаривали?
- Да с Симоновым-с, - отвечал Ванька, не найдя ни на кого удобнее
своротить, как на врага своего, - с ним барин-с все разговаривал: "В
Ярославль, говорит, я не хочу, а в Москву!"
- Это что такое еще он выдумал? - произнес полковник, и в старческом
воображении его начала рисоваться картина, совершенно извращавшая все
составленные им планы: сын теперь хочет уехать в Москву, бог знает сколько
там денег будет проживать - сопьется, пожалуй, заболеет.
- Ну, пошел, ступай! - сказал он Ваньке сердитым уже голосом.
Тот пошел было, но потом несколько боязливо остановился.
- Не прикажите, Михайло Поликарпыч, мамоньке жать; а то она говорит:
"Ты при барчике живешь, а меня все жать заставляют, - у меня спина не
молоденькая!"
- Хорошо, ладно, ступай! - произнес досадно полковник, и, когда Ванька
ушел, он остался встревоженный и мрачный.
Павел наконец проснулся и, выйдя из спальни своей растрепанный, но
цветущий и здоровый, подошел к отцу и, не глядя ему в лицо, поцеловал у него
руку. Полковник почти сурово взглянул на сына.
- Ты в Москву едешь учиться, а не в Демидовское? - спросил он его
несколько дрожащим голосом.
- В Москву, - отвечал Павел совершенно покойно и, усевшись на свое
место, как бы ничего особенного в начавшемся разговоре не заключалось,
обратился к ключнице, разливавшей тут же в комнате чай, и сказал: - Дай мне,
пожалуйста, чаю, но только покрепче и погорячей!
Та подала ему. Полковник от нетерпения постукивал уже ногою.
- На что же ты поедешь в Москву?.. У меня нет на то про тебя денег, -
сказал он сыну.
- Я денег у вас и не прошу, - отвечал Павел прежним покойным тоном, -
мне теперь дядя Еспер Иваныч дал пятьсот рублей, а там я сам себе буду
добывать деньги уроками.
Полковник побледнел даже от гнева.
- Ну да, я знал, что это дяденька все! - произнес он. - Одни ведь у
него наставленья-то тебе: отец у тебя - дурак... невежда...
Полковник в самом деле думал, что Е
тот беспрестанно его ругал за глупость и леность.
Полковник, кажется, некоторое время недоумевал, об чем бы еще
поговорить ему с Ванькой.
- А что, к Павлу похаживали товарищи? - спросил он.
- Похаживали-с, дружков много у них было.
- А что, этак пошаливали - выпить когда-нибудь или другое что?
- Нет-с! - отвечал Ванька решительно, хотя, перед тем как переехать
Павлу к Крестовникову, к нему собрались все семиклассники и перепились до
неистовства; и даже сам Ванька, проводив господ, в сенях шлепнулся и проспал
там всю ночь. - Наш барин, - продолжал он, - все более в книжку читал... Что
ни есть и я, Михайло Поликарпыч, так грамоте теперь умею; в какую только
должность прикажете, пойду!
Ванька не только из грамоты ничему не выучился, но даже, что и знал
прежде, забыл; зато - сидеть на лавочке за воротами и играть на балалайке
какие угодно песни, когда горничные выбегут в сумерки из домов, - это он
умел!
- В конторщики меня один купец звал! - продолжал он врать, - я говорю:
"Мне нельзя - у нас молодой барин наш в Москву переезжает учиться и меня с
собой берет!"
- Как в Москву? - спросил полковник, встрепенувшись и вскинув на Ваньку
свои глаза.
- В Москву-с, так переговаривали, - отвечал тот, потупляясь.
- С кем переговаривали?
- Да с Симоновым-с, - отвечал Ванька, не найдя ни на кого удобнее
своротить, как на врага своего, - с ним барин-с все разговаривал: "В
Ярославль, говорит, я не хочу, а в Москву!"
- Это что такое еще он выдумал? - произнес полковник, и в старческом
воображении его начала рисоваться картина, совершенно извращавшая все
составленные им планы: сын теперь хочет уехать в Москву, бог знает сколько
там денег будет проживать - сопьется, пожалуй, заболеет.
- Ну, пошел, ступай! - сказал он Ваньке сердитым уже голосом.
Тот пошел было, но потом несколько боязливо остановился.
- Не прикажите, Михайло Поликарпыч, мамоньке жать; а то она говорит:
"Ты при барчике живешь, а меня все жать заставляют, - у меня спина не
молоденькая!"
- Хорошо, ладно, ступай! - произнес досадно полковник, и, когда Ванька
ушел, он остался встревоженный и мрачный.
Павел наконец проснулся и, выйдя из спальни своей растрепанный, но
цветущий и здоровый, подошел к отцу и, не глядя ему в лицо, поцеловал у него
руку. Полковник почти сурово взглянул на сына.
- Ты в Москву едешь учиться, а не в Демидовское? - спросил он его
несколько дрожащим голосом.
- В Москву, - отвечал Павел совершенно покойно и, усевшись на свое
место, как бы ничего особенного в начавшемся разговоре не заключалось,
обратился к ключнице, разливавшей тут же в комнате чай, и сказал: - Дай мне,
пожалуйста, чаю, но только покрепче и погорячей!
Та подала ему. Полковник от нетерпения постукивал уже ногою.
- На что же ты поедешь в Москву?.. У меня нет на то про тебя денег, -
сказал он сыну.
- Я денег у вас и не прошу, - отвечал Павел прежним покойным тоном, -
мне теперь дядя Еспер Иваныч дал пятьсот рублей, а там я сам себе буду
добывать деньги уроками.
Полковник побледнел даже от гнева.
- Ну да, я знал, что это дяденька все! - произнес он. - Одни ведь у
него наставленья-то тебе: отец у тебя - дурак... невежда...
Полковник в самом деле думал, что Е