еческих. Он
возвратился из церкви под влиянием сильнейшего религиозного настроения, и
когда потом, часу в двенадцатом, заблаговестили к преждеосвященной обедне,
он первый отправился к службе; и его даже удивляло, каким образом такие
религиозные люди, как Семен Яковлевич и Евлампия Матвеевна, молились без
всякого увлечения: сходят в церковь, покланяются там в пояс и в землю,
возвратятся домой только несколько усталые, как бы после какого-то чисто
физического труда. Особенно на Павла подействовало в преждеосвященной обедне
то, когда на средину церкви вышли двое, хорошеньких, как ангелы, дискантов и
начали петь: "Да исправится молитва моя, яко кадило пред тобою!" В это время
то одна половина молящихся, то другая становится на колени; а дисканты все
продолжают петь. Священник в алтаре, возводя глаза к небу, медленно кадит,
как бы напоминая то кадило, о котором поют. Наконец, он, в сопровождении
дьякона, идет с преждеосвященными дарами. Все, в страхе - зреть святыню,
падают ниц; несколько времени продолжается слегка только трепетное молчание;
но хор певчих снова запел, и все, как отпущенные грешники, поднимаются. Две
красивые барышни тоже кланяются в землю и хоть изредка, но все-таки
взглядывают на Павла; но он по-прежнему не отвечает им и смотрит то на
образа, то в окно. Возвратившись домой с церковной службы, Павел
почувствовал уже потребность готовиться не из чего иного, как из закона
божия, и стал учить наизусть притчи. Чистая и светлая фигура Христа стала
являться перед ним как бы живая. Все это в соединении с постом, который
строжайшим образом наблюдался за столом у Крестовниковых, распалило почти до
фанатизма воображение моего героя, так что к исповеди он стал готовиться,
как к страшнейшему и грознейшему акту своей жизни. Он в продолжение пятницы
отслушал все службы, целый день почти ничего не ел и в самом худшем своем
платье и с мрачным лицом отправился в церковь. Крестовниковы точно так же
вели себя. Исповедь, чтобы кто не подслушал, происходила в летней церкви.
Первая вошла туда госпожа Крестовникова и возвратилась оттуда вся красная и
вряд ли немного не заплаканная. Вслед за ней исповедовался муж ее, который
тоже вышел несколько красный. Какие у этих двух добрых человек могли быть
особенные грехи, - сказать трудно!.. Павел вошел в исповедальню с твердым
намерением покаяться во всем и на вопросы священника: верует ли в бога,
почитает ли родителей и начальников, соблюдает ли посты - отвечал громко и
твердо: "Грешен, грешен!" "Не творите ли против седьмой заповеди?" -
прибавил священник более уже тихим голосом. "Нет, - отвечал Павел с трепетом
в голосе, - но я люблю, святой отец!", - заключил он, потупляя глаза.
Священник посмотрел на него и ухмыльнулся.
- Раненько бы еще, - сказал он совершенно механически, - вам еще
учиться надо.
- Мне это не мешает, батюшка!
- Ну как уж не мешает, кто за этим пошел... Епитимью бы надо на вас
положить за то... "Ныне отпущаеши раба твоего, господи..." Ну, целуйте крест
и ступайте. Посылайте, кто там еще есть.
Павел исполнил все это и вышел в очень неудовлетворенном состоянии: ему
казалось, что он слишком мало покаялся; и потому, чтобы хоть как-нибудь
пополнить это, он, творя внутреннее покаяние, прослушал все правила и в
таком же печальном и тревожном состоянии простоял всю заутреню. Когда стал
возвратился из церкви под влиянием сильнейшего религиозного настроения, и
когда потом, часу в двенадцатом, заблаговестили к преждеосвященной обедне,
он первый отправился к службе; и его даже удивляло, каким образом такие
религиозные люди, как Семен Яковлевич и Евлампия Матвеевна, молились без
всякого увлечения: сходят в церковь, покланяются там в пояс и в землю,
возвратятся домой только несколько усталые, как бы после какого-то чисто
физического труда. Особенно на Павла подействовало в преждеосвященной обедне
то, когда на средину церкви вышли двое, хорошеньких, как ангелы, дискантов и
начали петь: "Да исправится молитва моя, яко кадило пред тобою!" В это время
то одна половина молящихся, то другая становится на колени; а дисканты все
продолжают петь. Священник в алтаре, возводя глаза к небу, медленно кадит,
как бы напоминая то кадило, о котором поют. Наконец, он, в сопровождении
дьякона, идет с преждеосвященными дарами. Все, в страхе - зреть святыню,
падают ниц; несколько времени продолжается слегка только трепетное молчание;
но хор певчих снова запел, и все, как отпущенные грешники, поднимаются. Две
красивые барышни тоже кланяются в землю и хоть изредка, но все-таки
взглядывают на Павла; но он по-прежнему не отвечает им и смотрит то на
образа, то в окно. Возвратившись домой с церковной службы, Павел
почувствовал уже потребность готовиться не из чего иного, как из закона
божия, и стал учить наизусть притчи. Чистая и светлая фигура Христа стала
являться перед ним как бы живая. Все это в соединении с постом, который
строжайшим образом наблюдался за столом у Крестовниковых, распалило почти до
фанатизма воображение моего героя, так что к исповеди он стал готовиться,
как к страшнейшему и грознейшему акту своей жизни. Он в продолжение пятницы
отслушал все службы, целый день почти ничего не ел и в самом худшем своем
платье и с мрачным лицом отправился в церковь. Крестовниковы точно так же
вели себя. Исповедь, чтобы кто не подслушал, происходила в летней церкви.
Первая вошла туда госпожа Крестовникова и возвратилась оттуда вся красная и
вряд ли немного не заплаканная. Вслед за ней исповедовался муж ее, который
тоже вышел несколько красный. Какие у этих двух добрых человек могли быть
особенные грехи, - сказать трудно!.. Павел вошел в исповедальню с твердым
намерением покаяться во всем и на вопросы священника: верует ли в бога,
почитает ли родителей и начальников, соблюдает ли посты - отвечал громко и
твердо: "Грешен, грешен!" "Не творите ли против седьмой заповеди?" -
прибавил священник более уже тихим голосом. "Нет, - отвечал Павел с трепетом
в голосе, - но я люблю, святой отец!", - заключил он, потупляя глаза.
Священник посмотрел на него и ухмыльнулся.
- Раненько бы еще, - сказал он совершенно механически, - вам еще
учиться надо.
- Мне это не мешает, батюшка!
- Ну как уж не мешает, кто за этим пошел... Епитимью бы надо на вас
положить за то... "Ныне отпущаеши раба твоего, господи..." Ну, целуйте крест
и ступайте. Посылайте, кто там еще есть.
Павел исполнил все это и вышел в очень неудовлетворенном состоянии: ему
казалось, что он слишком мало покаялся; и потому, чтобы хоть как-нибудь
пополнить это, он, творя внутреннее покаяние, прослушал все правила и в
таком же печальном и тревожном состоянии простоял всю заутреню. Когда стал