и
готовиться идти к обедне, то Крестовниковы опять его удивили: они рядились и
расфранчивались, как будто бы шли на какой-нибудь парад. Две красивые
барышни тоже явились в церковь в накрахмаленных белых платьях и в цветах; но
на Павла они не обращали уже никакого внимания, вероятно, считая это в такие
минуты, некоторым образом, грехом для себя. Героем моим, между тем, овладел
страх, что вдруг, когда он станет причащаться, его опалит небесный огонь, о
котором столько говорилось в послеисповедных и передпричастных правилах; и
когда, наконец, он подошел к чаше и повторил за священником: "Да будет мне
сие не в суд и не в осуждение", - у него задрожали руки, ноги, задрожали
даже голова и губы, которыми он принимал причастие; он едва имел силы
проглотить данную ему каплю - и то тогда только, когда запил ее водой, затем
поклонился в землю и стал горячо-горячо молиться, что бог допустил его
принять крови и плоти господней! Когда вышли из церкви, совершенно уже
рассвело и был серый и ветреный день, на видневшейся реке серые волны
уносили льдины. Павлу показалось, что точно так же и причастие отнесло от
его души все скверноты и грешные помышления.
Христов день подал повод к новым религиозным ощущениям и радостям. В
ночь с субботы на воскресенье в доме Крестовниковых спать, разумеется, никто
не ложился, и, как только загудел соборный колокол, все сейчас же пошли в
церковь. Над городом гудел сильный и радостный звон, и посреди полнейшего
мрака местами мелькали освещенные плошками колокольни храмов. При входе
Крестовниковых, их жильца и всей почти прислуги ихней в церковь она была уже
полнехонька народом, и все были как бы в ожидании чего-то. Наконец
заколебались хоругви в верху храма, и богоносцы стали брать образа на плечи;
из алтаря вышли священник и дьякон в дародаровых ризах, и вся эта процессия
ушла. Народ в церкви остался с наклоненными головами. Наконец, откуда-то
издали раздались голоса священника и дьякона: "Христос воскресе!" Хор певчих
сейчас же подхватил: "Из мертвых смертию, смерть поправ!"; а затем пошли
радостные кантаты: "святися, святися!" "приидите пиво пием" - Павел стоял
почти в восторге: так радостен, так счастлив он давно уже не бывал.
После заутрени стали все знакомые и незнакомые христосоваться и
целоваться друг с другом. Обе хорошенькие барышни в один голос обратились к
Павлу: "Христос воскресе!" - "Воистину воскресе!" - отвечал он, модно
раскланиваясь с ними. Одна из них предложила ему даже красное яйцо. Он
сконфузился и взял. Обе они, вероятно, были ужасные шалуньи и, как видно,
непременно решились заинтересовать моего героя, но он был тверд, как камень,
и, выйдя из церкви, сейчас же поторопился их забыть. В доме Крестовниковых,
как и водится, последовало за полнейшим постом и полнейшее пресыщение:
пасха, кулич, яйца, ветчина, зеленые щи появились за столом, так что Павел,
наевшись всего этого, проспал, как мертвый, часов до семи вечера, проснулся
с головной болью и, только уже напившись чаю, освежился немного и принялся
заниматься Тацитом{108}. Сей великий писатель, как бы взамен религиозных
мотивов, сейчас же вывел перед ним великих мужей Рима. Никогда еще, я должен
сказать, мой юноша не бывал в столь возвышенном умственном и нравственном
настроении, как в настоящее время. Воображение его было преисполнено
чистыми, грандиозными образ
готовиться идти к обедне, то Крестовниковы опять его удивили: они рядились и
расфранчивались, как будто бы шли на какой-нибудь парад. Две красивые
барышни тоже явились в церковь в накрахмаленных белых платьях и в цветах; но
на Павла они не обращали уже никакого внимания, вероятно, считая это в такие
минуты, некоторым образом, грехом для себя. Героем моим, между тем, овладел
страх, что вдруг, когда он станет причащаться, его опалит небесный огонь, о
котором столько говорилось в послеисповедных и передпричастных правилах; и
когда, наконец, он подошел к чаше и повторил за священником: "Да будет мне
сие не в суд и не в осуждение", - у него задрожали руки, ноги, задрожали
даже голова и губы, которыми он принимал причастие; он едва имел силы
проглотить данную ему каплю - и то тогда только, когда запил ее водой, затем
поклонился в землю и стал горячо-горячо молиться, что бог допустил его
принять крови и плоти господней! Когда вышли из церкви, совершенно уже
рассвело и был серый и ветреный день, на видневшейся реке серые волны
уносили льдины. Павлу показалось, что точно так же и причастие отнесло от
его души все скверноты и грешные помышления.
Христов день подал повод к новым религиозным ощущениям и радостям. В
ночь с субботы на воскресенье в доме Крестовниковых спать, разумеется, никто
не ложился, и, как только загудел соборный колокол, все сейчас же пошли в
церковь. Над городом гудел сильный и радостный звон, и посреди полнейшего
мрака местами мелькали освещенные плошками колокольни храмов. При входе
Крестовниковых, их жильца и всей почти прислуги ихней в церковь она была уже
полнехонька народом, и все были как бы в ожидании чего-то. Наконец
заколебались хоругви в верху храма, и богоносцы стали брать образа на плечи;
из алтаря вышли священник и дьякон в дародаровых ризах, и вся эта процессия
ушла. Народ в церкви остался с наклоненными головами. Наконец, откуда-то
издали раздались голоса священника и дьякона: "Христос воскресе!" Хор певчих
сейчас же подхватил: "Из мертвых смертию, смерть поправ!"; а затем пошли
радостные кантаты: "святися, святися!" "приидите пиво пием" - Павел стоял
почти в восторге: так радостен, так счастлив он давно уже не бывал.
После заутрени стали все знакомые и незнакомые христосоваться и
целоваться друг с другом. Обе хорошенькие барышни в один голос обратились к
Павлу: "Христос воскресе!" - "Воистину воскресе!" - отвечал он, модно
раскланиваясь с ними. Одна из них предложила ему даже красное яйцо. Он
сконфузился и взял. Обе они, вероятно, были ужасные шалуньи и, как видно,
непременно решились заинтересовать моего героя, но он был тверд, как камень,
и, выйдя из церкви, сейчас же поторопился их забыть. В доме Крестовниковых,
как и водится, последовало за полнейшим постом и полнейшее пресыщение:
пасха, кулич, яйца, ветчина, зеленые щи появились за столом, так что Павел,
наевшись всего этого, проспал, как мертвый, часов до семи вечера, проснулся
с головной болью и, только уже напившись чаю, освежился немного и принялся
заниматься Тацитом{108}. Сей великий писатель, как бы взамен религиозных
мотивов, сейчас же вывел перед ним великих мужей Рима. Никогда еще, я должен
сказать, мой юноша не бывал в столь возвышенном умственном и нравственном
настроении, как в настоящее время. Воображение его было преисполнено
чистыми, грандиозными образ