коро уезжаете? - обратился Павел к m-me Фатеевой.
- Тоже.
Он и ей протянул руку.
Она ему пожала ее.
Отдать письмо Мари, как видит сам читатель, не было никакой
возможности.
XV
ДРУГОЙ УЧИТЕЛЬ И ДРУГОГО РОДА УВЛЕЧЕНИЕ
Как ни велика была тоска Павла, особенно на первых порах после отъезда
Имплевых, однако он сейчас же стал думать, как бы приготовиться в
университет. Более всего он боялся за латинский язык. Из прочих предметов
можно было взять памятью, соображением, а тут нужна была усидчивая работа.
Чтобы поправить как-нибудь себя в этом отношении, он решился перейти жить к
учителю латинского языка Семену Яковлевичу Крестовникову и брать у него
уроки. Об таковом намерении он написал отцу решительное письмо, в котором
прямо объяснил, что без этого его и из гимназии не выпустят. "Ну, бог с ним,
в первый еще раз эта маленькая подкупочка учителям будет!" - подумал
полковник и разрешил сыну. Михайло Поликарпыч совершенно уверен был, что
Павел это делает не для поправления своих сведений, а так, чтобы только
позамилостивить учителя. Семен Яковлевич был совершенною противоположностью
Николаю Силычу: весьма кроткий и хоть уже довольно пожилой, но еще
благообразный из себя, он принадлежал к числу тех людей, которые бывают в
жизни сперва хорошенькими собой мальчиками, потом хорошего поведения
молодыми людьми и наконец кроткими и благодушными мужами и старцами. При
небольшой сфере ума, Семен Яковлевич мог, однако, совершенно искренно и с
некоторым толком симпатизировать всему доброму, умному и прекрасному, и
вообще вся жизнь его шла как-то ровно, тихо и благоприлично. Происходя из
духовного звания, он был женат на дворянке - весьма приятной наружности и с
хорошими манерами. Хотя они около двадцати уже лет находились в брачном
союзе, но все еще были влюблены друг в друга, спали на одной кровати и
весьма нередко целовались между собой. Они очень чистоплотно жили; у них
была какая-то необыкновенно белая и гладко вычесанная болонка, на каждом
почти окне - по толстой канарейке; даже пунш, который Семен Яковлевич пил по
вечерам, был какой-то красивый и необыкновенно, должно быть, вкусный.
Совестливые до щепетильности, супруг и супруга - из того, что они с Павла
деньги берут, - бог знает как начали за ним ухаживать и беспрестанно
спрашивали его: нравится ли ему стол их, тепло ли у него в комнате? Павел
находил, что это все превосходно, и принялся вместе с тем заниматься
латинским языком до неистовства: страницы по четыре он обыкновенно переводил
из Цицерона{103} и откалывал их Семену Яковлевичу, так что тот едва успевал
повторять ему: "Так, да, да!"
- Я и текст еще выучил, - прибавил Павел в заключение.
- И текст, давайте, спросим, - говорил Семен Яковлевич с удовольствием.
Павел и текст знал слово в слово.
- Эка памятища-то у вас, способности-то какие! - говорил Семен
Яковлевич с удивлением.
Павел самодовольно встряхивал кудрями и, взяв под мышку начинавшую уж
становиться ему любезною книжку Цицерона, уходил к себе в комнату.
Между тем наступил великий пост, а наконец и страстная неделя. Занятия
Павла с Крестовниковым происходили обыкновенно таким образом: он с Семеном
Яковлевичем усаживался у одного столика, а у другого столика, при
- Тоже.
Он и ей протянул руку.
Она ему пожала ее.
Отдать письмо Мари, как видит сам читатель, не было никакой
возможности.
XV
ДРУГОЙ УЧИТЕЛЬ И ДРУГОГО РОДА УВЛЕЧЕНИЕ
Как ни велика была тоска Павла, особенно на первых порах после отъезда
Имплевых, однако он сейчас же стал думать, как бы приготовиться в
университет. Более всего он боялся за латинский язык. Из прочих предметов
можно было взять памятью, соображением, а тут нужна была усидчивая работа.
Чтобы поправить как-нибудь себя в этом отношении, он решился перейти жить к
учителю латинского языка Семену Яковлевичу Крестовникову и брать у него
уроки. Об таковом намерении он написал отцу решительное письмо, в котором
прямо объяснил, что без этого его и из гимназии не выпустят. "Ну, бог с ним,
в первый еще раз эта маленькая подкупочка учителям будет!" - подумал
полковник и разрешил сыну. Михайло Поликарпыч совершенно уверен был, что
Павел это делает не для поправления своих сведений, а так, чтобы только
позамилостивить учителя. Семен Яковлевич был совершенною противоположностью
Николаю Силычу: весьма кроткий и хоть уже довольно пожилой, но еще
благообразный из себя, он принадлежал к числу тех людей, которые бывают в
жизни сперва хорошенькими собой мальчиками, потом хорошего поведения
молодыми людьми и наконец кроткими и благодушными мужами и старцами. При
небольшой сфере ума, Семен Яковлевич мог, однако, совершенно искренно и с
некоторым толком симпатизировать всему доброму, умному и прекрасному, и
вообще вся жизнь его шла как-то ровно, тихо и благоприлично. Происходя из
духовного звания, он был женат на дворянке - весьма приятной наружности и с
хорошими манерами. Хотя они около двадцати уже лет находились в брачном
союзе, но все еще были влюблены друг в друга, спали на одной кровати и
весьма нередко целовались между собой. Они очень чистоплотно жили; у них
была какая-то необыкновенно белая и гладко вычесанная болонка, на каждом
почти окне - по толстой канарейке; даже пунш, который Семен Яковлевич пил по
вечерам, был какой-то красивый и необыкновенно, должно быть, вкусный.
Совестливые до щепетильности, супруг и супруга - из того, что они с Павла
деньги берут, - бог знает как начали за ним ухаживать и беспрестанно
спрашивали его: нравится ли ему стол их, тепло ли у него в комнате? Павел
находил, что это все превосходно, и принялся вместе с тем заниматься
латинским языком до неистовства: страницы по четыре он обыкновенно переводил
из Цицерона{103} и откалывал их Семену Яковлевичу, так что тот едва успевал
повторять ему: "Так, да, да!"
- Я и текст еще выучил, - прибавил Павел в заключение.
- И текст, давайте, спросим, - говорил Семен Яковлевич с удовольствием.
Павел и текст знал слово в слово.
- Эка памятища-то у вас, способности-то какие! - говорил Семен
Яковлевич с удивлением.
Павел самодовольно встряхивал кудрями и, взяв под мышку начинавшую уж
становиться ему любезною книжку Цицерона, уходил к себе в комнату.
Между тем наступил великий пост, а наконец и страстная неделя. Занятия
Павла с Крестовниковым происходили обыкновенно таким образом: он с Семеном
Яковлевичем усаживался у одного столика, а у другого столика, при