двух
свечах, с вязаньем в руках и с болонкой в коленях, размещалась Евлампия
Матвеевна, супруга Семена Яковлевича.
В одно из таких заседаний Крестовников спросил Павла:
- А что, вы будете нынче говеть?
- Да, так, для формы только буду, - отвечал тот.
- Зачем же для формы только? - спросил Крестовников несколько даже
сконфуженным голосом.
- Некогда, решительно! Заниматься надо! - отвечал Павел.
- Нет, вы лучше хорошенько поговейте; вам лучше бог поможет в учении, -
вмешалась в разговор Евлампия Матвеевна, немного жеманничая. Она всегда,
говоря с Павлом, немного жеманилась: велик уж он очень был; совершенно на
мальчика не походил.
Павел не согласен был с ней мысленно, но на словах ничего ей не
возразил.
В страстной понедельник его снова не оставили по этому предмету в
покое, и часу в пятом утра к нему вдруг в спальню просунул свою морду Ванька
и стал будить его.
Павел взмахнул на него глазами.
- Семен Яковлевич приказали вас спросить, пойдете вы к заутрене? -
спросил Ванька сильно заспанным голосом.
Павлу вдруг почему-то стало совестно.
- Пойду, - отвечал он и, чтобы не дать себе разлениться, сейчас встал и
потребовал себе умываться и одеваться.
Ванька спросонья, разумеется, исполнял все это, как через пень колоду
валил, так что Семен Яковлевич и Евлампия Матвеевна уже ушли, и Павел едва
успел их нагнать. Свежий утренний воздух ободряющим и освежающим образом
подействовал на него; Павел шел, жадно вдыхая его; под ногами у него хрустел
тоненький лед замерзших проталин; на востоке алела заря.
Приходская церковь Крестовниковых была небогатая: служба в ней
происходила в низеньком, зимнем приделе, иконостас которого скорее походил
на какую-то дощаную перегородку; колонны, его украшающие, были тоненькие;
резьбы на нем совсем почти не было; живопись икон - нового и очень дурного
вкуса; священник - толстый и высокий, но ризы носил коротенькие и узкие;
дьякон - хотя и с басом, но чрезвычайно необработанным, - словом, ничего не
было, что бы могло подействовать на воображение, кроме разве хора певчих,
мальчиков из ближайшего сиротского училища, между которыми были недурные
тенора и превосходные дисканты. Когда, в начале службы, священник выходил
еще в одной епитрахили и на клиросе читал только дьячок, Павел беспрестанно
переступал с ноги на ногу, для развлечения себя, любовался, как восходящее
солнце зашло сначала в окна алтаря, а потом стало проникать и сквозь розовую
занавеску, закрывающую резные царские врата.
В продолжение этого времени в церковь пришли две молоденькие девушки,
очень хорошенькие собой; они сейчас же почти на первого на Павла взглянули
как-то необыкновенно внимательно и несколько даже лукаво.
Павел тоже взглянул на них и потупился: он, как истый рыцарь, даже в
помыслах хотел быть верен своей Мари.
Вслед за тем служба приняла более торжественный вид: священник надел
ризу, появился дьякон, и певчие запели: "Чертог твой вижду, спасе мой,
украшенный!" В воображении Павла вдруг представился чертог господа и та
чистая и светлая одежда, которую надобно иметь, чтобы внити в него. Далее
потом певчие запели: "Блюди убо, душе моя!" Павел почувствовал какой-то
трепет в груди и желание, чтобы и его дух непрестанно блюл. Душа его, видно,
была открыта на этот раз для всех возвышенных стремлений челов
свечах, с вязаньем в руках и с болонкой в коленях, размещалась Евлампия
Матвеевна, супруга Семена Яковлевича.
В одно из таких заседаний Крестовников спросил Павла:
- А что, вы будете нынче говеть?
- Да, так, для формы только буду, - отвечал тот.
- Зачем же для формы только? - спросил Крестовников несколько даже
сконфуженным голосом.
- Некогда, решительно! Заниматься надо! - отвечал Павел.
- Нет, вы лучше хорошенько поговейте; вам лучше бог поможет в учении, -
вмешалась в разговор Евлампия Матвеевна, немного жеманничая. Она всегда,
говоря с Павлом, немного жеманилась: велик уж он очень был; совершенно на
мальчика не походил.
Павел не согласен был с ней мысленно, но на словах ничего ей не
возразил.
В страстной понедельник его снова не оставили по этому предмету в
покое, и часу в пятом утра к нему вдруг в спальню просунул свою морду Ванька
и стал будить его.
Павел взмахнул на него глазами.
- Семен Яковлевич приказали вас спросить, пойдете вы к заутрене? -
спросил Ванька сильно заспанным голосом.
Павлу вдруг почему-то стало совестно.
- Пойду, - отвечал он и, чтобы не дать себе разлениться, сейчас встал и
потребовал себе умываться и одеваться.
Ванька спросонья, разумеется, исполнял все это, как через пень колоду
валил, так что Семен Яковлевич и Евлампия Матвеевна уже ушли, и Павел едва
успел их нагнать. Свежий утренний воздух ободряющим и освежающим образом
подействовал на него; Павел шел, жадно вдыхая его; под ногами у него хрустел
тоненький лед замерзших проталин; на востоке алела заря.
Приходская церковь Крестовниковых была небогатая: служба в ней
происходила в низеньком, зимнем приделе, иконостас которого скорее походил
на какую-то дощаную перегородку; колонны, его украшающие, были тоненькие;
резьбы на нем совсем почти не было; живопись икон - нового и очень дурного
вкуса; священник - толстый и высокий, но ризы носил коротенькие и узкие;
дьякон - хотя и с басом, но чрезвычайно необработанным, - словом, ничего не
было, что бы могло подействовать на воображение, кроме разве хора певчих,
мальчиков из ближайшего сиротского училища, между которыми были недурные
тенора и превосходные дисканты. Когда, в начале службы, священник выходил
еще в одной епитрахили и на клиросе читал только дьячок, Павел беспрестанно
переступал с ноги на ногу, для развлечения себя, любовался, как восходящее
солнце зашло сначала в окна алтаря, а потом стало проникать и сквозь розовую
занавеску, закрывающую резные царские врата.
В продолжение этого времени в церковь пришли две молоденькие девушки,
очень хорошенькие собой; они сейчас же почти на первого на Павла взглянули
как-то необыкновенно внимательно и несколько даже лукаво.
Павел тоже взглянул на них и потупился: он, как истый рыцарь, даже в
помыслах хотел быть верен своей Мари.
Вслед за тем служба приняла более торжественный вид: священник надел
ризу, появился дьякон, и певчие запели: "Чертог твой вижду, спасе мой,
украшенный!" В воображении Павла вдруг представился чертог господа и та
чистая и светлая одежда, которую надобно иметь, чтобы внити в него. Далее
потом певчие запели: "Блюди убо, душе моя!" Павел почувствовал какой-то
трепет в груди и желание, чтобы и его дух непрестанно блюл. Душа его, видно,
была открыта на этот раз для всех возвышенных стремлений челов