беседке на губернском бульваре. Дама призналась Ятвасу в
любви и хотела подарить ему на память чугунное кольцо, но по этому кольцу
Ятвас узнает, что это была родная сестра его, с которой он расстался еще в
детстве: обоюдный ужас и - после того казак уезжает на Кавказ, и там его
убивают, а дама постригается в монахини. Рвение Павла в этом случае до того
дошло, что он эту повесть тотчас же сам переписал, и как только по
выздоровлении пошел к Имплевым, то захватил с собой и произведение свое.
Есперу Иванычу сказать об нем он побоялся, но Мари признался, даже и дал ей
прочесть свое творение.
- Главное тут, кузина, - говорил он, - мне надобен дневник женщины, и я
никак не могу подделаться под женский тон: напишите, пожалуйста, мне этот
дневник!
- Хорошо, - сказала Мари и немного улыбнулась.
Когда Вихров через несколько дней пришел к ним, она встретила его с
прежней полуулыбкой.
- Ты все тут о любви пишешь, - сказала она, не глядя на него.
- Да, - отвечал он, напротив, уставляя на нее глаза свои.
Дневником, который Мари написала для его повести, Павел остался
совершенно доволен: во-первых, дневник написан был прекрасным, правильным
языком, и потом дышал любовью к казаку Ятвасу. Придя домой, Павел сейчас же
вписал в свою повесть дневник этот, а черновой, и особенно те места в нем,
где были написаны слова: "о, я люблю тебя, люблю!", он несколько раз целовал
и потом далеко-далеко спрятал сию драгоценную для него рукопись.
Касательно дальнейшей судьбы своего творения Павел тоже советовался с
Мари.
- Я вот, как приеду в Москву, поступлю в университет, сейчас же
напечатаю.
- Погодил бы немножко, ты молод еще очень! - возражала та.
- Но я не то, что сам напечатаю, а отнесу ее к какому-нибудь
книгопродавцу, - объяснил Павел, - что ж, тот не убьет же меня за это:
понравится ему - возьмет он, а не понравится - откажется! Печатаются повести
гораздо хуже моей.
- И то правда! - согласилась Мари.
Покуда герой мой плавал таким образом в счастии любви, приискивая
только способ, каким бы высказать ее Мари, - в доме Имплевых приготовлялось
для него не совсем приятное событие. Между Еспером Иванычем и княгинею
несколько времени уже шла переписка: княгиня, с видневшимися следами слез на
каждом письме, умоляла его переселиться для лечения в Москву, где и доктора
лучше, и она сама будет иметь счастье быть при нем. Есперу Иванычу тоже
хотелось: ему, может быть, даже думалось, что один вид и присутствие до сих
пор еще любимой женщины оживят его. Анна Гавриловна также не имела ничего
против этого: привыкшая исполнять малейшее желание своего идола, она в этом
случае заботилась только о том, как его - такого слабого - довезти до
Москвы. Наконец Еспер Иваныч призвал Мари и велел написать к княгине, что он
переезжает в Москву. Мари приняла это известие с неописанным восторгом; как
бы помешанная от радости, она начала целовать руки у отца, начала целовать
Анну Гавриловну.
- Да что же вы, матушка барышня, прежде-то не сказали, что вам так
хочется в Москву? - проговорила та.
- Не смела, Анна Гавриловна: я думала, что век уж здесь стану жить.
- Да что же у вас, жених, что ли, там какой есть, который вам нравится?
- Все есть, там блаженство! - проговорила Мари и, закрыв себе лицо
руками, убежала.
- Надо скорей же ехать! - пр
любви и хотела подарить ему на память чугунное кольцо, но по этому кольцу
Ятвас узнает, что это была родная сестра его, с которой он расстался еще в
детстве: обоюдный ужас и - после того казак уезжает на Кавказ, и там его
убивают, а дама постригается в монахини. Рвение Павла в этом случае до того
дошло, что он эту повесть тотчас же сам переписал, и как только по
выздоровлении пошел к Имплевым, то захватил с собой и произведение свое.
Есперу Иванычу сказать об нем он побоялся, но Мари признался, даже и дал ей
прочесть свое творение.
- Главное тут, кузина, - говорил он, - мне надобен дневник женщины, и я
никак не могу подделаться под женский тон: напишите, пожалуйста, мне этот
дневник!
- Хорошо, - сказала Мари и немного улыбнулась.
Когда Вихров через несколько дней пришел к ним, она встретила его с
прежней полуулыбкой.
- Ты все тут о любви пишешь, - сказала она, не глядя на него.
- Да, - отвечал он, напротив, уставляя на нее глаза свои.
Дневником, который Мари написала для его повести, Павел остался
совершенно доволен: во-первых, дневник написан был прекрасным, правильным
языком, и потом дышал любовью к казаку Ятвасу. Придя домой, Павел сейчас же
вписал в свою повесть дневник этот, а черновой, и особенно те места в нем,
где были написаны слова: "о, я люблю тебя, люблю!", он несколько раз целовал
и потом далеко-далеко спрятал сию драгоценную для него рукопись.
Касательно дальнейшей судьбы своего творения Павел тоже советовался с
Мари.
- Я вот, как приеду в Москву, поступлю в университет, сейчас же
напечатаю.
- Погодил бы немножко, ты молод еще очень! - возражала та.
- Но я не то, что сам напечатаю, а отнесу ее к какому-нибудь
книгопродавцу, - объяснил Павел, - что ж, тот не убьет же меня за это:
понравится ему - возьмет он, а не понравится - откажется! Печатаются повести
гораздо хуже моей.
- И то правда! - согласилась Мари.
Покуда герой мой плавал таким образом в счастии любви, приискивая
только способ, каким бы высказать ее Мари, - в доме Имплевых приготовлялось
для него не совсем приятное событие. Между Еспером Иванычем и княгинею
несколько времени уже шла переписка: княгиня, с видневшимися следами слез на
каждом письме, умоляла его переселиться для лечения в Москву, где и доктора
лучше, и она сама будет иметь счастье быть при нем. Есперу Иванычу тоже
хотелось: ему, может быть, даже думалось, что один вид и присутствие до сих
пор еще любимой женщины оживят его. Анна Гавриловна также не имела ничего
против этого: привыкшая исполнять малейшее желание своего идола, она в этом
случае заботилась только о том, как его - такого слабого - довезти до
Москвы. Наконец Еспер Иваныч призвал Мари и велел написать к княгине, что он
переезжает в Москву. Мари приняла это известие с неописанным восторгом; как
бы помешанная от радости, она начала целовать руки у отца, начала целовать
Анну Гавриловну.
- Да что же вы, матушка барышня, прежде-то не сказали, что вам так
хочется в Москву? - проговорила та.
- Не смела, Анна Гавриловна: я думала, что век уж здесь стану жить.
- Да что же у вас, жених, что ли, там какой есть, который вам нравится?
- Все есть, там блаженство! - проговорила Мари и, закрыв себе лицо
руками, убежала.
- Надо скорей же ехать! - пр