зу попал в партию крупных
землевладельцев.
- Я решительно не знаю, неужели существует такая партия и с какой
целью? - спросила Мари.
- Очень сильная даже, - отвечал почти таинственно Плавин и затем,
посидев еще некоторое время и сказав будто к слову, что на днях он получил
аренду тысяч в восемьдесят, раскланялся и отправился на Невский походить до
обеда.
- Отчего ты Абрееву не ответил на его вопрос? - спросила Мари тотчас
же, как остались они вдвоем с Вихровым.
- Ну, что тут им отвечать, бог с ними! - произнес он с улыбкою.
- Это два полюса, - продолжала Мари, - один - аристократ, а другой -
демократ!
- Не то что аристократ и демократ, - начал Вихров, - а один - военный и
с состоянием, а потому консерватор; а другой - штатский и еще добивающийся
состояния, а потому радикал.
- Но, во всяком случае, мне Абреев как человек гораздо более нравится,
чем Плавин, - проговорила Мари.
- Как это судить! - сказал Вихров. - Если брать удобство и приятность
сношений, то, конечно, Абреев - человек добрый, благородный, деликатный;
Плавин же дерзок, нахал, как все выскочки; лично я его терпеть не могу, но
все-таки должен сказать, что он, хоть и внешняя, может быть, но сила!.. Я
даже уверен, что он никаких своих убеждений не имеет, но зато, раз усвоив
что-нибудь чужое, он уже будет работать, как вол, и ни перед чем не
остановится. Он еще мальчишкой раз в гимназии захотел играть на театре:
сегодня задумал, завтра начал приводить в исполнение, а через неделю мы уж
играли на театре... Абреев же, по-моему, олицетворенное бессилие. Он, помяни
мое слово, будет брать двадцать еще служб на себя, везде будет очень
благороден, очень обидчив, но вряд ли где-нибудь и какое-нибудь дело
подвинет вперед - и все господа этого рода таковы; необразованны, что ли,
они очень, или очень уж выродились, но это решительно какой-то неумелый
народ.
- Умеют и они одно дело делать, - перебила Мари.
- Какое? - спросил Вихров.
- Интриговать друг против друга - это, я тебе скажу, такое вечное и
беспрерывное подшибанье один другого, такая скачка вперегонку за крестами и
чинами, что, ей-богу, они мне кажутся иногда сумасшедшими.
- Ну, в России это вовсе не сумасшедшие, - возразил Вихров, - потому
что, как в государстве, все еще немножко азиатском, это имеет еще огромное
значение.
- Пожалуй, что это так!.. - согласилась Мари. - И, знаешь, этого рода
чинолюбцев и крестолюбцев очень много ездит к мужу - и, прислушиваясь к ним,
я решительно недоумеваю, что же такое наша матушка Россия: в самом ли деле
она страна демократическая, как понимают ее нынче, или военная держава, как
разумели ее прежде, и в чем состоит вкус и гений нашего народа?
Вихров усмехнулся.
- Гений нашего народа, - начал он отвечать, - пока выразился только в
необыкновенно здравом уме - и вследствие этого в сильной устойчивости; в нас
нет ни французской галантерейности, ни глубокомыслия немецкого, ни
предприимчивости английской, но мы очень благоразумны и рассудительны: нас
ничем нельзя очень порадовать, но зато ничем и не запугаешь. Мы строим наше
государство медленно, но из хорошего материала; удерживаем только настоящее,
и все ложное и фальшивое выкидываем. Что наш аристократизм и демократизм
совершенно миражные все явления, в этом сомневаться нечего; сколько вот я ни
ездил по Ро
землевладельцев.
- Я решительно не знаю, неужели существует такая партия и с какой
целью? - спросила Мари.
- Очень сильная даже, - отвечал почти таинственно Плавин и затем,
посидев еще некоторое время и сказав будто к слову, что на днях он получил
аренду тысяч в восемьдесят, раскланялся и отправился на Невский походить до
обеда.
- Отчего ты Абрееву не ответил на его вопрос? - спросила Мари тотчас
же, как остались они вдвоем с Вихровым.
- Ну, что тут им отвечать, бог с ними! - произнес он с улыбкою.
- Это два полюса, - продолжала Мари, - один - аристократ, а другой -
демократ!
- Не то что аристократ и демократ, - начал Вихров, - а один - военный и
с состоянием, а потому консерватор; а другой - штатский и еще добивающийся
состояния, а потому радикал.
- Но, во всяком случае, мне Абреев как человек гораздо более нравится,
чем Плавин, - проговорила Мари.
- Как это судить! - сказал Вихров. - Если брать удобство и приятность
сношений, то, конечно, Абреев - человек добрый, благородный, деликатный;
Плавин же дерзок, нахал, как все выскочки; лично я его терпеть не могу, но
все-таки должен сказать, что он, хоть и внешняя, может быть, но сила!.. Я
даже уверен, что он никаких своих убеждений не имеет, но зато, раз усвоив
что-нибудь чужое, он уже будет работать, как вол, и ни перед чем не
остановится. Он еще мальчишкой раз в гимназии захотел играть на театре:
сегодня задумал, завтра начал приводить в исполнение, а через неделю мы уж
играли на театре... Абреев же, по-моему, олицетворенное бессилие. Он, помяни
мое слово, будет брать двадцать еще служб на себя, везде будет очень
благороден, очень обидчив, но вряд ли где-нибудь и какое-нибудь дело
подвинет вперед - и все господа этого рода таковы; необразованны, что ли,
они очень, или очень уж выродились, но это решительно какой-то неумелый
народ.
- Умеют и они одно дело делать, - перебила Мари.
- Какое? - спросил Вихров.
- Интриговать друг против друга - это, я тебе скажу, такое вечное и
беспрерывное подшибанье один другого, такая скачка вперегонку за крестами и
чинами, что, ей-богу, они мне кажутся иногда сумасшедшими.
- Ну, в России это вовсе не сумасшедшие, - возразил Вихров, - потому
что, как в государстве, все еще немножко азиатском, это имеет еще огромное
значение.
- Пожалуй, что это так!.. - согласилась Мари. - И, знаешь, этого рода
чинолюбцев и крестолюбцев очень много ездит к мужу - и, прислушиваясь к ним,
я решительно недоумеваю, что же такое наша матушка Россия: в самом ли деле
она страна демократическая, как понимают ее нынче, или военная держава, как
разумели ее прежде, и в чем состоит вкус и гений нашего народа?
Вихров усмехнулся.
- Гений нашего народа, - начал он отвечать, - пока выразился только в
необыкновенно здравом уме - и вследствие этого в сильной устойчивости; в нас
нет ни французской галантерейности, ни глубокомыслия немецкого, ни
предприимчивости английской, но мы очень благоразумны и рассудительны: нас
ничем нельзя очень порадовать, но зато ничем и не запугаешь. Мы строим наше
государство медленно, но из хорошего материала; удерживаем только настоящее,
и все ложное и фальшивое выкидываем. Что наш аристократизм и демократизм
совершенно миражные все явления, в этом сомневаться нечего; сколько вот я ни
ездил по Ро