ссии и ни прислушивался к коренным и любимым понятиям народа, по
моему мнению, в ней не должно быть никакого деления на сословия - и она
должна быть, если можно так выразиться, по преимуществу, государством
хоровым, где каждый пел бы во весь свой полный, естественный голос, и в
совокупности выходило бы все это согласно... Этому свойству русского народа
мы видим беспрестанное подтверждение в жизни: у нас есть хоровые песни,
хоровые пляски, хоровые гулянья... У нас нет, например, единичных хороших
голосов, но зато у нас хор русской оперы, я думаю, первый в мире. У нас -
превосходная придворная капелла; у каждого архиерея - отличный хор певчих.
- Ты и на государственное устройство переносишь это свойство? -
спросила Мари.
- Непременно так! - воскликнул Вихров. - Ты смотри: через всю нашу
историю у нас не только что нет резко и долго стоявших на виду личностей, но
даже партии долго властвующей; как которая заберет очень уж силу и начнет
самовластвовать, так народ и отвернется от нее, потому что всякий пой в свой
голос и других не перекрикивай!
- Как нет личностей! - воскликнула Мари. - А Владимир, а Грозный, а
Петр...
- То - цари, это другое дело, - возразил ей Вихров. - Народ наш так
понимает, что царь может быть и тиран и ангел доброты, все приемлется с
благодарностью в силу той идеи, что он посланник и помазанник божий. Хорош
он - это милость божья, худ - наказанье от него!
- Это у всех, я думаю, молодых народов так! - заметила Мари.
- Может быть, - продолжал Вихров, - но все-таки наш идеал царя мне
кажется лучше, чем был он на Западе: там, во всех их старых легендах, их
к„ниг - непременно храбрейший витязь, который всех сильней, больше всех
может выпить, съесть; у нас же, напротив, наш любимый князь - князь
ласковый, к которому потому и сошлись все богатыри земли русской, - князь в
совете мудрый, на суде правый.
Мари хотела что-то такое на это сказать, но приехал Евгений Петрович, и
продолжать при нем далее разговор о таких отвлеченных предметах было
совершенно невозможно, потому что он на первых же словах обрезал бы и
сказал, что все это глупости.
XVIII
ПИРУШКА
В конце мая Эйсмонды переселились в Парголово, или, лучше сказать, одна
Мари переехала туда. Генерал же под разными предлогами беспрестанно
оставался в Петербурге. Вихров тоже поселился через два - три дома от них.
Собственно, он и уговорил Мари взять дачу в Парголове, потому что там же жил
и Марьеновский. Герой мой день ото дня исполнялся все более и более
уважением к сему достойному человеку. Такой эрудиции, такого трудолюбия и
вместе с тем такой скромности Вихров еще и не встречал ни в ком. Он просто
заискивал в Марьеновском за его высокие душевные качества. Тот, в свою
очередь, тоже, кажется, начинал любить его: почти каждый вечер сходились они
в Парголовском саду и гуляли там, предаваясь бесконечным разговорам. В одну
из таких прогулок они разговорились о том, что вот оба они стареются и им
приходит время уступить свое место другим, молодым деятелям.
- Удивительное дело, - сказал Вихров, - каким образом это так
случилось, что приятели мои, с которыми я сближался в юности, все явились
потом более или менее общественными людьми, не говоря уж, например, об вас,
моему мнению, в ней не должно быть никакого деления на сословия - и она
должна быть, если можно так выразиться, по преимуществу, государством
хоровым, где каждый пел бы во весь свой полный, естественный голос, и в
совокупности выходило бы все это согласно... Этому свойству русского народа
мы видим беспрестанное подтверждение в жизни: у нас есть хоровые песни,
хоровые пляски, хоровые гулянья... У нас нет, например, единичных хороших
голосов, но зато у нас хор русской оперы, я думаю, первый в мире. У нас -
превосходная придворная капелла; у каждого архиерея - отличный хор певчих.
- Ты и на государственное устройство переносишь это свойство? -
спросила Мари.
- Непременно так! - воскликнул Вихров. - Ты смотри: через всю нашу
историю у нас не только что нет резко и долго стоявших на виду личностей, но
даже партии долго властвующей; как которая заберет очень уж силу и начнет
самовластвовать, так народ и отвернется от нее, потому что всякий пой в свой
голос и других не перекрикивай!
- Как нет личностей! - воскликнула Мари. - А Владимир, а Грозный, а
Петр...
- То - цари, это другое дело, - возразил ей Вихров. - Народ наш так
понимает, что царь может быть и тиран и ангел доброты, все приемлется с
благодарностью в силу той идеи, что он посланник и помазанник божий. Хорош
он - это милость божья, худ - наказанье от него!
- Это у всех, я думаю, молодых народов так! - заметила Мари.
- Может быть, - продолжал Вихров, - но все-таки наш идеал царя мне
кажется лучше, чем был он на Западе: там, во всех их старых легендах, их
к„ниг - непременно храбрейший витязь, который всех сильней, больше всех
может выпить, съесть; у нас же, напротив, наш любимый князь - князь
ласковый, к которому потому и сошлись все богатыри земли русской, - князь в
совете мудрый, на суде правый.
Мари хотела что-то такое на это сказать, но приехал Евгений Петрович, и
продолжать при нем далее разговор о таких отвлеченных предметах было
совершенно невозможно, потому что он на первых же словах обрезал бы и
сказал, что все это глупости.
XVIII
ПИРУШКА
В конце мая Эйсмонды переселились в Парголово, или, лучше сказать, одна
Мари переехала туда. Генерал же под разными предлогами беспрестанно
оставался в Петербурге. Вихров тоже поселился через два - три дома от них.
Собственно, он и уговорил Мари взять дачу в Парголове, потому что там же жил
и Марьеновский. Герой мой день ото дня исполнялся все более и более
уважением к сему достойному человеку. Такой эрудиции, такого трудолюбия и
вместе с тем такой скромности Вихров еще и не встречал ни в ком. Он просто
заискивал в Марьеновском за его высокие душевные качества. Тот, в свою
очередь, тоже, кажется, начинал любить его: почти каждый вечер сходились они
в Парголовском саду и гуляли там, предаваясь бесконечным разговорам. В одну
из таких прогулок они разговорились о том, что вот оба они стареются и им
приходит время уступить свое место другим, молодым деятелям.
- Удивительное дело, - сказал Вихров, - каким образом это так
случилось, что приятели мои, с которыми я сближался в юности, все явились
потом более или менее общественными людьми, не говоря уж, например, об вас,