об Плавине, но даже какой-нибудь Замин - и тот играет роль, как глашатай
народных нужд и желаний. Захаревский, вот вы сами говорите, серьезнейший
человек из всех своих товарищей... Абреева я сам наблюдал, какой он добрый и
благонамеренный администратор был, - словом, всех есть за что помянуть
добрым словом!
- Зачем же вы себя-то исключаете из этого числа? - заметил ему с
улыбкою Марьеновский.
- Я не исключаю, - отвечал Вихров, сконфузившись. - И знаете что, -
продолжал он потом торопливо, - мне иногда приходит в голову нестерпимое
желание, чтобы всем нам, сверстникам, собраться и отпраздновать наше общее
душевное настроение. Общество, бог знает, будет ли еще вспоминать нас, будет
ли благодарно нам; по крайней мере, мы сами похвалим и поблагодарим друг
друга.
- Мысль недурная! - сказал Марьеновский.
- Значит, вы будете участвовать в такой пирушке, если она затеется? -
спросил Вихров с разгоревшимися уже от одушевления глазами.
- Всенепременно! - отвечал Марьеновский.
- В таком случае, я на днях же поеду собирать и других господ, -
говорил Вихров, совершенно увлеченный этою новою мыслию.
Вечером в тот день он зашел к Мари и рассказал ей о затеваемом вечере.
- Но кто же именно у вас будет участвовать на нем и в честь чего он
будет устроен? - спросила та.
- А в честь того, - отвечал Вихров, - что наше время, как, может быть,
небезызвестно вам, знаменательно прогрессом. Мы в последние пять лет, говоря
высокопарным слогом, шагнули гигантски вперед: у нас уничтожено крепостное
право, устроен на новых порядках суд, умерен произвол администрации,
строятся всюду железные дороги - и для всех этих преуспеяний мы будем иметь
в нашем маленьком собрании по представителю: у нас будет и новый судья
Марьеновский, и новый высоко приличный администратор Абреев, и представитель
народа Замин, и прокурорский надзор в особе любезнейшего Захаревского, и
даже предприниматель по железнодорожному делу, друг мой Виссарион
Захаревский.
- Складно! - подхватила Мари. - А ты, разумеется, будешь участвовать
как писатель.
- Я как писатель, но, кроме того, я желал бы, чтоб в этом обеде
участвовал и Евгений Петрович.
- Но ему-то с какой стати? - возразила Мари.
- Как представителю севастопольских героев. Эти люди, я полагаю, должны
быть чествуемы на всех русских общественных празднествах.
- Не знаю, согласится ли он, - проговорила Мари и как-то особенно
протянула эти слова.
На другой день Вихров зашел к ним, чтобы пригласить самого генерала,
но, к удивлению его, тот отказался наотрез.
- Но отчего же вы не хотите участвовать? - спросил его Вихров.
- А оттого-с, - отвечал Евгений Петрович, - что я человек старый, может
быть, даже отсталый, вы там будете все народ ученый, высокоумный; у вас
будет своя беседа, свои разговоры, - что ж я тут буду как пятое колесо в
колеснице.
- Напротив!.. - возразил было Вихров.
- Нет, пожалуйста, оставьте меня в покое! - перебил его резко Евгений
Петрович.
Его отговаривала в этом случае Мари: она все утро перед тем толковала
ему, что так как он никогда особенно не сочувствовал всем этим реформам, то
ему и быть на обеде, устраиваемом в честь их, не совсем даже честно...
Тронуть же Евгения Петровича за эту струну - значило прямо поднять его на
дыбы. Он лучше желал про
народных нужд и желаний. Захаревский, вот вы сами говорите, серьезнейший
человек из всех своих товарищей... Абреева я сам наблюдал, какой он добрый и
благонамеренный администратор был, - словом, всех есть за что помянуть
добрым словом!
- Зачем же вы себя-то исключаете из этого числа? - заметил ему с
улыбкою Марьеновский.
- Я не исключаю, - отвечал Вихров, сконфузившись. - И знаете что, -
продолжал он потом торопливо, - мне иногда приходит в голову нестерпимое
желание, чтобы всем нам, сверстникам, собраться и отпраздновать наше общее
душевное настроение. Общество, бог знает, будет ли еще вспоминать нас, будет
ли благодарно нам; по крайней мере, мы сами похвалим и поблагодарим друг
друга.
- Мысль недурная! - сказал Марьеновский.
- Значит, вы будете участвовать в такой пирушке, если она затеется? -
спросил Вихров с разгоревшимися уже от одушевления глазами.
- Всенепременно! - отвечал Марьеновский.
- В таком случае, я на днях же поеду собирать и других господ, -
говорил Вихров, совершенно увлеченный этою новою мыслию.
Вечером в тот день он зашел к Мари и рассказал ей о затеваемом вечере.
- Но кто же именно у вас будет участвовать на нем и в честь чего он
будет устроен? - спросила та.
- А в честь того, - отвечал Вихров, - что наше время, как, может быть,
небезызвестно вам, знаменательно прогрессом. Мы в последние пять лет, говоря
высокопарным слогом, шагнули гигантски вперед: у нас уничтожено крепостное
право, устроен на новых порядках суд, умерен произвол администрации,
строятся всюду железные дороги - и для всех этих преуспеяний мы будем иметь
в нашем маленьком собрании по представителю: у нас будет и новый судья
Марьеновский, и новый высоко приличный администратор Абреев, и представитель
народа Замин, и прокурорский надзор в особе любезнейшего Захаревского, и
даже предприниматель по железнодорожному делу, друг мой Виссарион
Захаревский.
- Складно! - подхватила Мари. - А ты, разумеется, будешь участвовать
как писатель.
- Я как писатель, но, кроме того, я желал бы, чтоб в этом обеде
участвовал и Евгений Петрович.
- Но ему-то с какой стати? - возразила Мари.
- Как представителю севастопольских героев. Эти люди, я полагаю, должны
быть чествуемы на всех русских общественных празднествах.
- Не знаю, согласится ли он, - проговорила Мари и как-то особенно
протянула эти слова.
На другой день Вихров зашел к ним, чтобы пригласить самого генерала,
но, к удивлению его, тот отказался наотрез.
- Но отчего же вы не хотите участвовать? - спросил его Вихров.
- А оттого-с, - отвечал Евгений Петрович, - что я человек старый, может
быть, даже отсталый, вы там будете все народ ученый, высокоумный; у вас
будет своя беседа, свои разговоры, - что ж я тут буду как пятое колесо в
колеснице.
- Напротив!.. - возразил было Вихров.
- Нет, пожалуйста, оставьте меня в покое! - перебил его резко Евгений
Петрович.
Его отговаривала в этом случае Мари: она все утро перед тем толковала
ему, что так как он никогда особенно не сочувствовал всем этим реформам, то
ему и быть на обеде, устраиваемом в честь их, не совсем даже честно...
Тронуть же Евгения Петровича за эту струну - значило прямо поднять его на
дыбы. Он лучше желал про