в
овец от козлищ, с первыми занимался, а последних или держал на коленях, или
совсем выгонял из класса. Павел выдержал этот искус блистательно.
- Пан Прудиус, к доске! - сказал Николай Силыч довольно мрачным голосом
на первом же уроке.
Павел вышел.
- Пиши!
Павел написал.
- В чем тут дело?
Павел сказал, в чем тут дело.
Николай Силыч, в знак согласия, мотнул головой.
- Что ж из оного выходит? - продолжал он допрашивать.
Павел подумал и сказал. Николай Силыч, с окончательно просветлевшим
лицом, мотнул ему еще раз головой и велел садиться, и вслед за тем сам уже
не стал толковать ученикам геометрии и вызывал для этого Вихрова.
- Ну, пан Прудиус, иди к доске, - говорил он совсем ласковым голосом.
Павел выходил.
Николай Силыч задавал ему какую-нибудь новую теорему.
- Объясняй и доходи своим умом, - продолжал он, а сам слегка наводил на
путь, которым следовало идти.
Павел угадывал и объяснял теорему.
У Николая Силыча в каждом почти классе было по одному такому, как он
называл, толмачу его; они обыкновенно могли говорить с ним, что им было
угодно, - признаваться ему прямо, чего они не знали, разговаривать, есть в
классе, уходить без спросу; тогда как козлищи, стоявшие по углам и на
коленях, пошевелиться не смели, чтобы не стяжать нового и еще более строгого
наказания: он очень уж уважал ум и ненавидел глупость и леность, коими, по
его выражению, преизбыточествует народ российский.
Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем.
Тот был охотник ходить с ружьем. Павел, как мы знаем, в детстве иногда
бегивал за охотой, и как-то раз, идя с Николаем Силычем из гимназии, сказал
ему о том (они всегда почти из гимназии ходили по одной дороге, хотя Павлу
это было и не по пути).
- Ну, так что же - заходи как-нибудь; пойдем вместе! - сказал ему
Николай Силыч.
- С великой готовностью, - отвечал Павел и на той же неделе вытребовал
из деревни свое ружье и патронташ.
Затем они каждый почти праздник стали отправляться: Николай Силыч - в
болотных сапогах, в чекмене и в черкесской шапке, нарочно для охоты
купленной, а Павел - в своей безобразной гимназической шинели, подпоясанной
кушаком, и в Ванькиных сапогах. Места, куда они ходили, были подгородные,
следовательно, с совершенно почти выстрелянною дичью; а потому кровавых
жертв охотники с собой приносили немного, но зато разговоров между ними
происходило большое количество.
Юный герой мой сначала и не понимал хорошенько, зачем это Николай Силыч
все больше в одну сторону склонял разговор.
- А что, ты слыхал, - говорил тот, как бы совершенно случайно и как бы
более осматривая окрестность, - почем ныне хлеб покупают?
- Нет, Николай Силыч, у нас ведь хлеб некупленный - из деревни мне
привозят, - отвечал Павел.
Лицо Дрозденки осклабилось в насмешливую улыбку и как бы свернулось
несколько набок.
- Да, я и забыл, что ты паныч! Крестьянской слезой питаешься! -
проговорил он.
Павел невольно потупился.
- По рублю на базаре теперь продают за пуд, - продолжал Николай Силыч,
- пять машин хотели было пристать к городу; по двадцати копеек за пуд
обещали продавать - не позволили!
- Кто ж мог это не позволить? - спросил Павел.
- Начальство! - отвечал Николай Силыч. - Десять тысяч здешние торговцы
дали за то губернат
овец от козлищ, с первыми занимался, а последних или держал на коленях, или
совсем выгонял из класса. Павел выдержал этот искус блистательно.
- Пан Прудиус, к доске! - сказал Николай Силыч довольно мрачным голосом
на первом же уроке.
Павел вышел.
- Пиши!
Павел написал.
- В чем тут дело?
Павел сказал, в чем тут дело.
Николай Силыч, в знак согласия, мотнул головой.
- Что ж из оного выходит? - продолжал он допрашивать.
Павел подумал и сказал. Николай Силыч, с окончательно просветлевшим
лицом, мотнул ему еще раз головой и велел садиться, и вслед за тем сам уже
не стал толковать ученикам геометрии и вызывал для этого Вихрова.
- Ну, пан Прудиус, иди к доске, - говорил он совсем ласковым голосом.
Павел выходил.
Николай Силыч задавал ему какую-нибудь новую теорему.
- Объясняй и доходи своим умом, - продолжал он, а сам слегка наводил на
путь, которым следовало идти.
Павел угадывал и объяснял теорему.
У Николая Силыча в каждом почти классе было по одному такому, как он
называл, толмачу его; они обыкновенно могли говорить с ним, что им было
угодно, - признаваться ему прямо, чего они не знали, разговаривать, есть в
классе, уходить без спросу; тогда как козлищи, стоявшие по углам и на
коленях, пошевелиться не смели, чтобы не стяжать нового и еще более строгого
наказания: он очень уж уважал ум и ненавидел глупость и леность, коими, по
его выражению, преизбыточествует народ российский.
Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем.
Тот был охотник ходить с ружьем. Павел, как мы знаем, в детстве иногда
бегивал за охотой, и как-то раз, идя с Николаем Силычем из гимназии, сказал
ему о том (они всегда почти из гимназии ходили по одной дороге, хотя Павлу
это было и не по пути).
- Ну, так что же - заходи как-нибудь; пойдем вместе! - сказал ему
Николай Силыч.
- С великой готовностью, - отвечал Павел и на той же неделе вытребовал
из деревни свое ружье и патронташ.
Затем они каждый почти праздник стали отправляться: Николай Силыч - в
болотных сапогах, в чекмене и в черкесской шапке, нарочно для охоты
купленной, а Павел - в своей безобразной гимназической шинели, подпоясанной
кушаком, и в Ванькиных сапогах. Места, куда они ходили, были подгородные,
следовательно, с совершенно почти выстрелянною дичью; а потому кровавых
жертв охотники с собой приносили немного, но зато разговоров между ними
происходило большое количество.
Юный герой мой сначала и не понимал хорошенько, зачем это Николай Силыч
все больше в одну сторону склонял разговор.
- А что, ты слыхал, - говорил тот, как бы совершенно случайно и как бы
более осматривая окрестность, - почем ныне хлеб покупают?
- Нет, Николай Силыч, у нас ведь хлеб некупленный - из деревни мне
привозят, - отвечал Павел.
Лицо Дрозденки осклабилось в насмешливую улыбку и как бы свернулось
несколько набок.
- Да, я и забыл, что ты паныч! Крестьянской слезой питаешься! -
проговорил он.
Павел невольно потупился.
- По рублю на базаре теперь продают за пуд, - продолжал Николай Силыч,
- пять машин хотели было пристать к городу; по двадцати копеек за пуд
обещали продавать - не позволили!
- Кто ж мог это не позволить? - спросил Павел.
- Начальство! - отвечал Николай Силыч. - Десять тысяч здешние торговцы
дали за то губернат