, с дрожащими руками,
прочел ареопагу{79} злокачественное сочинение; учителя, которые были
помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча себе под нос:
- Сатирик!.. Как же, ведь все они у нас сатирики!
- Я полагаю, господа, выгнать его надо? - обратился инспектор-учитель к
совету.
- Это одень уж жестоко, - послышалось легкое бормотанье между учителями
помоложе.
- Зачем ему учиться, ведь уж он сочинитель! - подхватил, опять смеясь,
отец Никита.
Николай Силыч, до сего времени молчавший, при последней фразе взглянул
на священника, а потом, встав на ноги, обратился к инспектору-учителю.
- А позвольте спросить, тему господина ученика вы сами одобрили?
- Да, я ему позволил ее, - отвечал тот.
- Так за что же и судить его? Тему вы сами одобрили, а выполнена она -
сколько вот я, прочтя сочинение, вижу - прекрасно!
- Да-с; но тут он указывает все на русскую историю.
- А на какую же указывать ему? На турецкую разве? Так той он подробно
не знает. Тем более, что он не только мысли, но даже обороты в сочинении
своем заимствовал у знаменитых писателей, коих, однако, за то не наказывали
и не судили.
- Мальчик и писатель - две разные вещи! - возразил инспектор-учитель.
- Разное-то тут не то, - возразил Николай Силыч, - а то, что, может,
ложно поняли - не в наш ли огород камушки швыряют?
- Что вы под этим разумеете? - спросил инспектор-учитель, окончательно
побледнев.
- А то, что если господина Вихрова выгонят, то я объявляю всем, вот
здесь сидящим, что я по делу сему господину попечителю Московского учебного
округа сделаю донос, - произнес Николай Силыч и внушительно опустился на
свой стул.
Инспектор-учитель отвернулся от него и обратился к другим учителям:
- Вы как думаете, господа?
- Лучше оставить, - произнесло несколько голосов.
- Извольте в таком случае! - сказал инспектор-учитель и поспешил уйти.
- Лучше оставить, лучше! - пропищал ему вслед Николай Силыч и высунул
даже язык.
Отец Никита только развел руками. Он всегда возмущался вольнодумством
Николая Силыча.
Павел все это время стоял бледный у дверей залы: он всего более боялся,
что если его выгонят, так это очень огорчит старика-отца.
- Что же? - спросил он, усиливаясь улыбнуться, вышедшего из совета
Николая Силыча.
- Проехало мимо, оставили, - отвечал тот.
Павел вздохнул свободней.
- Очень рад, - проговорил он, - а то я этому господину (Павел разумел
инспектора-учителя) хотел дать пощечину, после чего ему, я полагаю, неловко
было бы оставаться на службе.
Николай Силыч только с удовольствием взглянул на юношу и прошел.
По бледным губам и по замершей (как бы окостеневшей на дверной скобке)
руке Вихрова можно было заключить, что вряд ли он в этом случае говорил
фразу.
- Оставили, господа! - сказал он товарищам, возвратясь в класс.
- Ура, ура! - прокричали те в один голос.
- Ну, теперь я и другими господами займусь! - сказал Павел с мрачным
выражением в лице, и действительно бы занялся, если бы новый нравственный
элемент не поглотил всей души его.
XII
КУЗИНА
Павел перешел в седьмой класс и совсем уже почти стал молодым
человеком: глаза его приняли юношеский блеск, курчавые волосы красиво падали
назад, на губах виднелись маленькие уси
прочел ареопагу{79} злокачественное сочинение; учителя, которые были
помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча себе под нос:
- Сатирик!.. Как же, ведь все они у нас сатирики!
- Я полагаю, господа, выгнать его надо? - обратился инспектор-учитель к
совету.
- Это одень уж жестоко, - послышалось легкое бормотанье между учителями
помоложе.
- Зачем ему учиться, ведь уж он сочинитель! - подхватил, опять смеясь,
отец Никита.
Николай Силыч, до сего времени молчавший, при последней фразе взглянул
на священника, а потом, встав на ноги, обратился к инспектору-учителю.
- А позвольте спросить, тему господина ученика вы сами одобрили?
- Да, я ему позволил ее, - отвечал тот.
- Так за что же и судить его? Тему вы сами одобрили, а выполнена она -
сколько вот я, прочтя сочинение, вижу - прекрасно!
- Да-с; но тут он указывает все на русскую историю.
- А на какую же указывать ему? На турецкую разве? Так той он подробно
не знает. Тем более, что он не только мысли, но даже обороты в сочинении
своем заимствовал у знаменитых писателей, коих, однако, за то не наказывали
и не судили.
- Мальчик и писатель - две разные вещи! - возразил инспектор-учитель.
- Разное-то тут не то, - возразил Николай Силыч, - а то, что, может,
ложно поняли - не в наш ли огород камушки швыряют?
- Что вы под этим разумеете? - спросил инспектор-учитель, окончательно
побледнев.
- А то, что если господина Вихрова выгонят, то я объявляю всем, вот
здесь сидящим, что я по делу сему господину попечителю Московского учебного
округа сделаю донос, - произнес Николай Силыч и внушительно опустился на
свой стул.
Инспектор-учитель отвернулся от него и обратился к другим учителям:
- Вы как думаете, господа?
- Лучше оставить, - произнесло несколько голосов.
- Извольте в таком случае! - сказал инспектор-учитель и поспешил уйти.
- Лучше оставить, лучше! - пропищал ему вслед Николай Силыч и высунул
даже язык.
Отец Никита только развел руками. Он всегда возмущался вольнодумством
Николая Силыча.
Павел все это время стоял бледный у дверей залы: он всего более боялся,
что если его выгонят, так это очень огорчит старика-отца.
- Что же? - спросил он, усиливаясь улыбнуться, вышедшего из совета
Николая Силыча.
- Проехало мимо, оставили, - отвечал тот.
Павел вздохнул свободней.
- Очень рад, - проговорил он, - а то я этому господину (Павел разумел
инспектора-учителя) хотел дать пощечину, после чего ему, я полагаю, неловко
было бы оставаться на службе.
Николай Силыч только с удовольствием взглянул на юношу и прошел.
По бледным губам и по замершей (как бы окостеневшей на дверной скобке)
руке Вихрова можно было заключить, что вряд ли он в этом случае говорил
фразу.
- Оставили, господа! - сказал он товарищам, возвратясь в класс.
- Ура, ура! - прокричали те в один голос.
- Ну, теперь я и другими господами займусь! - сказал Павел с мрачным
выражением в лице, и действительно бы занялся, если бы новый нравственный
элемент не поглотил всей души его.
XII
КУЗИНА
Павел перешел в седьмой класс и совсем уже почти стал молодым
человеком: глаза его приняли юношеский блеск, курчавые волосы красиво падали
назад, на губах виднелись маленькие уси