ели оторвать от любимой им водки.
Когда все наконец разъехались, молодые друзья наши возвратились в свою
спальню, по-прежнему усталые и загрязненные, но далеко не с прежним
спокойным и приятным чувством. Плавин был даже мрачен.
- Вы не верьте Николаю Силычу, вы отлично играли! - вздумал было
утешать его Павел.
- Очень мне нужно верить ему или не верить, - отвечал Плавин, - досадно
только, что он напился как скотина! Мне перед Симоновым даже совестно! -
прибавил он и повернулся к стене; но не за то ему было досадно на Николая
Силыча!
XI
УЧИТЕЛЬ
Все мы живем не годами, а днями! Постигает нас какое-нибудь событие, -
волнует, потрясает, направляет известным образом всю нашу последующую жизнь.
В предыдущих главах моих я довольно подробно упомянул о заезде к Есперу
Иванычу и об сыгранном театре именно потому, что это имело сильное
нравственное влияние на моего маленького героя. Плавин с ним уж больше не
жил. Громадное самолюбие этого юноши до того было уязвлено неудачею на
театре, что он был почти не в состоянии видеть Павла, как соперника своего
на драматическом поприще; зато сей последний, нельзя сказать, чтобы не стал
в себе воображать будущего великого актера. Оставшись жить один, он нередко
по вечерам призывал к себе Ваньку и чету Симоновых и, надев халат и
подпоясавшись кушаком, декламировал перед ними из "Димитрия Донского"{73}:
Российские князья, бояре, воеводы,
Пришедшие на Дон отыскивать свободы!
Или восклицал из катенинского Корнеля, прямо уже обращаясь к Симонову:
Иди ко мне, столб царства моего!
Вообще детские игры он совершенно покинул и повел, как бы в подражание
Есперу Иванычу, скорее эстетический образ жизни. Он очень много читал (дядя
обыкновенно присылал ему из Новоселок, как только случалась оказия, и
романы, и журналы, и путешествия); часто ходил в театр, наконец задумал
учиться музыке. Желанию этому немало способствовало то, что на том же верху
Александры Григорьевны оказались фортепьяны. Павел стал упрашивать Симонова
позволить ему снести их к нему в комнату.
- Чтобы генеральша чего как... - произнес тот обыкновенное свое
возражение.
- Но ведь я не шалить ими и не портить их буду, а еще поправлю их, -
толковал ему Павел.
- Это так, какие уж от вас шалости, - говорил Симонов и потом, немного
подумав, прибавил: - Берите, ничего!
И сам даже с Ванькой стащил фортепьяны вниз.
Павел сейчас же их на свои скудные средства поправил и настроил. В
учителя он себе выбрал, по случаю крайней дешевизны, того же Видостана,
который, впрочем, мог ему растолковать одни только ноты, а затем Павел уже
сам стал разучивать, как бог на разум послал, небольшие пьески; и таким
образом к концу года он играл довольно бойко; у него даже нашелся обожатель
его музыки, один из его товарищей, по фамилии Живин, который прослушивал его
иногда по целым вечерам и совершенно искренно уверял, что такой игры на
фортепьянах с подобной экспрессией он не слыхивал. В гимназии Вихров тоже
преуспевал немало: поступив в пятый класс, он должен был начать учиться
математике у Николая Силыча. Переход этот для всех гимназистов был тяжким
испытанием. Дрозденко обыкновенно недели две щупал новичков и затем, отдели
Когда все наконец разъехались, молодые друзья наши возвратились в свою
спальню, по-прежнему усталые и загрязненные, но далеко не с прежним
спокойным и приятным чувством. Плавин был даже мрачен.
- Вы не верьте Николаю Силычу, вы отлично играли! - вздумал было
утешать его Павел.
- Очень мне нужно верить ему или не верить, - отвечал Плавин, - досадно
только, что он напился как скотина! Мне перед Симоновым даже совестно! -
прибавил он и повернулся к стене; но не за то ему было досадно на Николая
Силыча!
XI
УЧИТЕЛЬ
Все мы живем не годами, а днями! Постигает нас какое-нибудь событие, -
волнует, потрясает, направляет известным образом всю нашу последующую жизнь.
В предыдущих главах моих я довольно подробно упомянул о заезде к Есперу
Иванычу и об сыгранном театре именно потому, что это имело сильное
нравственное влияние на моего маленького героя. Плавин с ним уж больше не
жил. Громадное самолюбие этого юноши до того было уязвлено неудачею на
театре, что он был почти не в состоянии видеть Павла, как соперника своего
на драматическом поприще; зато сей последний, нельзя сказать, чтобы не стал
в себе воображать будущего великого актера. Оставшись жить один, он нередко
по вечерам призывал к себе Ваньку и чету Симоновых и, надев халат и
подпоясавшись кушаком, декламировал перед ними из "Димитрия Донского"{73}:
Российские князья, бояре, воеводы,
Пришедшие на Дон отыскивать свободы!
Или восклицал из катенинского Корнеля, прямо уже обращаясь к Симонову:
Иди ко мне, столб царства моего!
Вообще детские игры он совершенно покинул и повел, как бы в подражание
Есперу Иванычу, скорее эстетический образ жизни. Он очень много читал (дядя
обыкновенно присылал ему из Новоселок, как только случалась оказия, и
романы, и журналы, и путешествия); часто ходил в театр, наконец задумал
учиться музыке. Желанию этому немало способствовало то, что на том же верху
Александры Григорьевны оказались фортепьяны. Павел стал упрашивать Симонова
позволить ему снести их к нему в комнату.
- Чтобы генеральша чего как... - произнес тот обыкновенное свое
возражение.
- Но ведь я не шалить ими и не портить их буду, а еще поправлю их, -
толковал ему Павел.
- Это так, какие уж от вас шалости, - говорил Симонов и потом, немного
подумав, прибавил: - Берите, ничего!
И сам даже с Ванькой стащил фортепьяны вниз.
Павел сейчас же их на свои скудные средства поправил и настроил. В
учителя он себе выбрал, по случаю крайней дешевизны, того же Видостана,
который, впрочем, мог ему растолковать одни только ноты, а затем Павел уже
сам стал разучивать, как бог на разум послал, небольшие пьески; и таким
образом к концу года он играл довольно бойко; у него даже нашелся обожатель
его музыки, один из его товарищей, по фамилии Живин, который прослушивал его
иногда по целым вечерам и совершенно искренно уверял, что такой игры на
фортепьянах с подобной экспрессией он не слыхивал. В гимназии Вихров тоже
преуспевал немало: поступив в пятый класс, он должен был начать учиться
математике у Николая Силыча. Переход этот для всех гимназистов был тяжким
испытанием. Дрозденко обыкновенно недели две щупал новичков и затем, отдели