.
- Ей-богу, затрудняюсь, как вам ответить. Может быть, за послабление, а
вместе с тем и за строгость. Знаете что, - продолжал он уже серьезнее, -
можно иметь какую угодно систему - самую строгую, тираническую, потом самую
гуманную, широкую, - всегда найдутся люди весьма честные, которые часто из
своих убеждений будут выполнять ту или другую; но когда вам сегодня говорят:
"Крути!", завтра: "Послабляй!", послезавтра опять: "Крути!"...
- Как же, так прямо и пишут: "крути" и "послабляй"? - вмешалась в
разговор Мари.
- О нет! - произнес Абреев. - Но это вы сейчас чувствуете по тону
получаемых бумаг, бумаг, над которыми, ей-богу, иногда приходилось целые дни
просиживать, чтобы понять, что в них сказано!.. На каждой строчке: но,
впрочем, хотя... а что именно - этого-то и не договорено, и из всего этого
вы могли вывести одно только заключение, что вы должны были иметь железную
руку, но мягкую перчатку.
- Это что такое? - спросила Мари с некоторым уже удивлением.
- А то, - отвечал Абреев с усмешкой, - чтобы вы управляли строго,
твердо, но чтобы общество не чувствовало этого.
- Но как же оно не будет этого чувствовать? - опять спросила Мари.
- Отчасти можно было этого достигнуть, - отвечал Абреев с гримасой и
пожимая плечами, - если бы в одном деле нажать, а в другом слегка уступить,
словом, наполеоновская система, или, - как прекрасно это прозвали здесь, в
Петербурге, - вилянье в службе; но так как я никогда не был партизаном
подобной системы и искренность всегда считал лучшим украшением всякого
служебного действия, а потому, вероятно, и не угождал во многих случаях.
Проговоря это, Абреев замолчал; молчали и его слушатели.
- Когда я принимал губернаторство, - снова начал он, уже гордо поднимая
свою голову, - вы знаете - это было в самый момент перелома систем, и тогда
действительно на это поприще вступило весьма много просвещенных людей; но
сонм их, скажу прямо, в настоящее время все больше и больше начинает редеть.
- Губернаторам теперь, я думаю, делать нечего, потому что у них все
отнимают, - заговорил, наконец, и Вихров.
- Напротив, более, чем когда-либо, - возразил ему Абреев, - потому что
одно отнимают, а другое дают, и, главное, при этой перетасовке господствует
во всем решительно какой-то первобытный хаос, который был, вероятно, при
создании вселенной и который, может быть, и у нас потому существует, что
совершается образование новых государственных форм. Губернатор решительно не
знает, с кого и что спросить, кому и что приказать, и, кроме того, его
сношения с земством и с новыми судебными учреждениями... везде он должен не
превысить власти и в то же время не уронить достоинства администрации.
Витиеватые и изысканные фразы Абреева - и фразы не совсем умного тона -
неприятно резали ухо Вихрова.
- А что ваш правитель канцелярии? - спросил он его, чтобы свести
разговор с государственных предметов на более низменную почву.
При этом вопросе Абреев весь даже вспыхнул.
- Здесь, в Петербурге, литераторствует! - говорил он, потрясая своей
красивой ногой.
- Литераторствует? - спросил Вихров.
- Очень много даже - и все исключительно про меня.
- Как про вас! - воскликнул Вихров.
Мари тоже уставила на Абреева удивленные глаза.
- Единственно про меня - и что дурно, так в этом случае он мстить мне,
кажется, желает.
- Ей-богу, затрудняюсь, как вам ответить. Может быть, за послабление, а
вместе с тем и за строгость. Знаете что, - продолжал он уже серьезнее, -
можно иметь какую угодно систему - самую строгую, тираническую, потом самую
гуманную, широкую, - всегда найдутся люди весьма честные, которые часто из
своих убеждений будут выполнять ту или другую; но когда вам сегодня говорят:
"Крути!", завтра: "Послабляй!", послезавтра опять: "Крути!"...
- Как же, так прямо и пишут: "крути" и "послабляй"? - вмешалась в
разговор Мари.
- О нет! - произнес Абреев. - Но это вы сейчас чувствуете по тону
получаемых бумаг, бумаг, над которыми, ей-богу, иногда приходилось целые дни
просиживать, чтобы понять, что в них сказано!.. На каждой строчке: но,
впрочем, хотя... а что именно - этого-то и не договорено, и из всего этого
вы могли вывести одно только заключение, что вы должны были иметь железную
руку, но мягкую перчатку.
- Это что такое? - спросила Мари с некоторым уже удивлением.
- А то, - отвечал Абреев с усмешкой, - чтобы вы управляли строго,
твердо, но чтобы общество не чувствовало этого.
- Но как же оно не будет этого чувствовать? - опять спросила Мари.
- Отчасти можно было этого достигнуть, - отвечал Абреев с гримасой и
пожимая плечами, - если бы в одном деле нажать, а в другом слегка уступить,
словом, наполеоновская система, или, - как прекрасно это прозвали здесь, в
Петербурге, - вилянье в службе; но так как я никогда не был партизаном
подобной системы и искренность всегда считал лучшим украшением всякого
служебного действия, а потому, вероятно, и не угождал во многих случаях.
Проговоря это, Абреев замолчал; молчали и его слушатели.
- Когда я принимал губернаторство, - снова начал он, уже гордо поднимая
свою голову, - вы знаете - это было в самый момент перелома систем, и тогда
действительно на это поприще вступило весьма много просвещенных людей; но
сонм их, скажу прямо, в настоящее время все больше и больше начинает редеть.
- Губернаторам теперь, я думаю, делать нечего, потому что у них все
отнимают, - заговорил, наконец, и Вихров.
- Напротив, более, чем когда-либо, - возразил ему Абреев, - потому что
одно отнимают, а другое дают, и, главное, при этой перетасовке господствует
во всем решительно какой-то первобытный хаос, который был, вероятно, при
создании вселенной и который, может быть, и у нас потому существует, что
совершается образование новых государственных форм. Губернатор решительно не
знает, с кого и что спросить, кому и что приказать, и, кроме того, его
сношения с земством и с новыми судебными учреждениями... везде он должен не
превысить власти и в то же время не уронить достоинства администрации.
Витиеватые и изысканные фразы Абреева - и фразы не совсем умного тона -
неприятно резали ухо Вихрова.
- А что ваш правитель канцелярии? - спросил он его, чтобы свести
разговор с государственных предметов на более низменную почву.
При этом вопросе Абреев весь даже вспыхнул.
- Здесь, в Петербурге, литераторствует! - говорил он, потрясая своей
красивой ногой.
- Литераторствует? - спросил Вихров.
- Очень много даже - и все исключительно про меня.
- Как про вас! - воскликнул Вихров.
Мари тоже уставила на Абреева удивленные глаза.
- Единственно про меня - и что дурно, так в этом случае он мстить мне,
кажется, желает.