ственности тоже, Россию ненавидит.
- Что за глупости такие! - воскликнул Вихров, в первый еще раз видевший
на опыте, до какой степени модные идеи Петербурга проникли уже и в
провинцию.
- Нет, не глупости! - воскликнул, в свою очередь, Живин. - Прежде,
когда вот ты, а потом и я, женившись, держали ее на пушкинском идеале, она
была женщина совсем хорошая; а тут, как ваши петербургские поэты стали
воспевать только что не публичных женщин, а критика - ругать всю Россию
наповал, она и спятила, сбилась с панталыку: сначала объявила мне, что любит
другого; ну, ты знаешь, как я всегда смотрел на эти вещи. "Очень жаль,
говорю, но, во всяком случае, ни стеснять, ни мешать вам не буду!"
- Кого ж это она полюбила?
- Полячишку тут одного, и я действительно плюнул на все и даже, чтоб ее
же не закидали грязью в обществе, не расходился с нею и покрывал все своим
именем! Но она этим не ограничилась. Нынешней весной заявила мне, что совсем
уезжает за границу.
- Совсем? - воскликнул Вихров.
- Да, эмигрировать хочет, и, разумеется, каналья этот всему этому ее
научает, чтобы обобрать и бросить потом.
- Очень не мудрено!..
- Непременно так, потому что сам ты рассуди: он - малый еще молодой, а
она ведь уж немолода и собой некрасива.
При этих словах приятеля Вихров потупился. "Она не то что некрасива,
она ужасна!" - подумал он про себя.
- А между тем этот господин притворяется, что страстно влюблен в нее, -
и все это потому, что у ней есть двадцать пять тысяч серебром своих денег,
которые были в оборотах у Виссариона и за которые тот ни много ни мало
платил нам по двадцать процентов, - где найдешь такое помещение денег? Вдруг
она, не говоря ни слова, пишет обоим братьям, что наши семейные отношения
стали таковы, что ей тяжело жить не только что в одном доме со мной, но даже
в одной стране, а потому она хочет взять свой капитал и уехать с ним за
границу. Иларион написал ей на это очень дружеское письмо, в котором
упрашивал и умолял ее рассудить и одуматься, а Виссарион прямо ей отвечал,
что какие бы там у нее со мной ни были отношения - это не его дело; но что
денег он для ее же будущего спокойствия не даст ей... Она на это взбесилась,
командировала своего возлюбленного в Петербург, дала ему полную
доверенность, а тот с большого-то ума и подал векселей ко взысканию, да еще
и с представлением кормовых денег. Виссарион ничего не знает, вдруг к нему
является полиция: "Пожалуйте деньги, а то не угодно ли в тюрьму!.." Тот,
разумеется, ужасно этим обиделся, вышвырнул эти деньги, и теперь вот, как мы
приехали сюда, ни тот, ни другой брат ее и не принимают.
- Печальная история!
- Да, невеселая! И у нас по губернии-то не то что с одной моей супругой
это случилось, а, может быть, десятка два - три женщин свертелось таким
образом с кругу - и все-таки, опять повторяю, нынешняя скверная литература
тому причиной.
- Это и прежде бывало без всякой литературы, что ты! - воскликнул
Вихров.
- Бывало, да все как-то поскромней! - возразил Живин. - Стыдились
как-то этого; а теперь делают с каким-то нахальством, как будто бы даже
гордятся этим; но поедем, однако, - пора!
- Пора! - подтвердил и Вихров.
Оба брата Захаревских занимали одну квартиру, но с двумя совершенно
отдельными половинами, и сходились только или обедать в общую столов
- Что за глупости такие! - воскликнул Вихров, в первый еще раз видевший
на опыте, до какой степени модные идеи Петербурга проникли уже и в
провинцию.
- Нет, не глупости! - воскликнул, в свою очередь, Живин. - Прежде,
когда вот ты, а потом и я, женившись, держали ее на пушкинском идеале, она
была женщина совсем хорошая; а тут, как ваши петербургские поэты стали
воспевать только что не публичных женщин, а критика - ругать всю Россию
наповал, она и спятила, сбилась с панталыку: сначала объявила мне, что любит
другого; ну, ты знаешь, как я всегда смотрел на эти вещи. "Очень жаль,
говорю, но, во всяком случае, ни стеснять, ни мешать вам не буду!"
- Кого ж это она полюбила?
- Полячишку тут одного, и я действительно плюнул на все и даже, чтоб ее
же не закидали грязью в обществе, не расходился с нею и покрывал все своим
именем! Но она этим не ограничилась. Нынешней весной заявила мне, что совсем
уезжает за границу.
- Совсем? - воскликнул Вихров.
- Да, эмигрировать хочет, и, разумеется, каналья этот всему этому ее
научает, чтобы обобрать и бросить потом.
- Очень не мудрено!..
- Непременно так, потому что сам ты рассуди: он - малый еще молодой, а
она ведь уж немолода и собой некрасива.
При этих словах приятеля Вихров потупился. "Она не то что некрасива,
она ужасна!" - подумал он про себя.
- А между тем этот господин притворяется, что страстно влюблен в нее, -
и все это потому, что у ней есть двадцать пять тысяч серебром своих денег,
которые были в оборотах у Виссариона и за которые тот ни много ни мало
платил нам по двадцать процентов, - где найдешь такое помещение денег? Вдруг
она, не говоря ни слова, пишет обоим братьям, что наши семейные отношения
стали таковы, что ей тяжело жить не только что в одном доме со мной, но даже
в одной стране, а потому она хочет взять свой капитал и уехать с ним за
границу. Иларион написал ей на это очень дружеское письмо, в котором
упрашивал и умолял ее рассудить и одуматься, а Виссарион прямо ей отвечал,
что какие бы там у нее со мной ни были отношения - это не его дело; но что
денег он для ее же будущего спокойствия не даст ей... Она на это взбесилась,
командировала своего возлюбленного в Петербург, дала ему полную
доверенность, а тот с большого-то ума и подал векселей ко взысканию, да еще
и с представлением кормовых денег. Виссарион ничего не знает, вдруг к нему
является полиция: "Пожалуйте деньги, а то не угодно ли в тюрьму!.." Тот,
разумеется, ужасно этим обиделся, вышвырнул эти деньги, и теперь вот, как мы
приехали сюда, ни тот, ни другой брат ее и не принимают.
- Печальная история!
- Да, невеселая! И у нас по губернии-то не то что с одной моей супругой
это случилось, а, может быть, десятка два - три женщин свертелось таким
образом с кругу - и все-таки, опять повторяю, нынешняя скверная литература
тому причиной.
- Это и прежде бывало без всякой литературы, что ты! - воскликнул
Вихров.
- Бывало, да все как-то поскромней! - возразил Живин. - Стыдились
как-то этого; а теперь делают с каким-то нахальством, как будто бы даже
гордятся этим; но поедем, однако, - пора!
- Пора! - подтвердил и Вихров.
Оба брата Захаревских занимали одну квартиру, но с двумя совершенно
отдельными половинами, и сходились только или обедать в общую столов