ую, или
по вечерам - в общую, богато убранную гостиную, где и нашли их наши гости.
Оба они очень обрадовались Вихрову. Иларион Захаревский еще больше похудел и
был какой-то мрачный; служебное честолюбие, как видно, не переставало его
грызть и вряд ли в то ж время вполне удовлетворялось; а Виссарион сделался
как-то еще яснее, определеннее и законченное. Между Вихровым и Иларионом
Захаревским сейчас же затеялся дружественный разговор; они вспомнили старое
время, ругнули его и похвалили настоящее.
- Да, - говорил Иларион, - много воды утекло с тех пор, как мы с вами
не видались, да не меньше того, пожалуй, и перемен в России наделалось:
уничтожилось крепостное право, установилось земство, открываются новые
судебные учреждения, делаются железные дороги.
При этом перечне Виссарион только слегка усмехнулся: против уничтожения
крепостного права он ничего обыкновенно не возражал. "Черт с ним, с этим
правом, - говорил он, - которое, в сущности, никогда и не было никаким
правом, а разводило только пьяную, ленивую дворовую челядь"; про земство он
тоже ничего не говорил и про себя считал его за совершеннейший вздор; но
новых судебных учреждений он решительно не мог переваривать.
- У здешних мировых судей, - обратился он к Вихрову, - такое заведено
правило, что если вы генерал или вообще какой-нибудь порядочный человек, то
при всяком разбирательстве вы виноваты; но если же вы пьяный лакей или, еще
больше того, какой-нибудь пьяный пейзан, то, что бы вы ни наделали, вы
правы!.. Такого правосудия, я думаю, и при Шемяке не бывало!
Виссариона самого, по случаю его столкновений с рабочими, несколько раз
уж судили - и надобно сказать, что не совсем справедливо обвиняли.
- Это временное заблуждение, которое потом пройдет, - возразил ему
Вихров.
- Нет-с, не пройдет, потому что все так уж к тому и подстроено; скажите
на милость, где это видано: какому-то господину в его единственном лице
вдруг предоставлено право судить меня и присудить, если он только пожелает
того, ни много ни мало, как на три месяца в тюрьму.
- Во-первых, это везде есть, - начал ему возражать серьезным и даже
несколько строгим голосом Иларион Захаревский, - во-вторых, тебя судит не
какой-то господин, а лицо, которое общество само себе выбрало в судьи; а
в-третьих, если лицо это будет к тебе почему-либо несправедливо, ты можешь
дело твое перенести на мировой съезд...
- А на мировом-то съезде кто же судит? - возразил насмешливо Виссарион.
- Те же судья: сегодня, например, Петр рассматривает решение Гаврилы, а
завтра Гаврила - решение Петра; обоюдная порука - так на кой им черт
отменять решение друг друга?
- Но вы забываете, что все это делается публично, - возразил ему
Вихров, - а на глазах публики кривить душой не совсем удобно.
- Кривят же, однако, нисколько не стесняются этим!.. Или теперь вот их
прокурорский надзор, - продолжал Виссарион, показывая уже прямо на брата, -
я решительно этого не понимаю, каким образом какой-нибудь кабинетный
господин может следить за преступлениями в обществе, тогда как он носу из
своей камеры никуда не показывает, - и выходит так, что полиция что хочет им
дать - дает, а чего не хочет - скроет.
- Но как же, по-вашему, надо было сделать? Или оставить так, как прежде
было? - спросил не без иронии Вихров.
- Я не знаю, как это надо было сделать,
по вечерам - в общую, богато убранную гостиную, где и нашли их наши гости.
Оба они очень обрадовались Вихрову. Иларион Захаревский еще больше похудел и
был какой-то мрачный; служебное честолюбие, как видно, не переставало его
грызть и вряд ли в то ж время вполне удовлетворялось; а Виссарион сделался
как-то еще яснее, определеннее и законченное. Между Вихровым и Иларионом
Захаревским сейчас же затеялся дружественный разговор; они вспомнили старое
время, ругнули его и похвалили настоящее.
- Да, - говорил Иларион, - много воды утекло с тех пор, как мы с вами
не видались, да не меньше того, пожалуй, и перемен в России наделалось:
уничтожилось крепостное право, установилось земство, открываются новые
судебные учреждения, делаются железные дороги.
При этом перечне Виссарион только слегка усмехнулся: против уничтожения
крепостного права он ничего обыкновенно не возражал. "Черт с ним, с этим
правом, - говорил он, - которое, в сущности, никогда и не было никаким
правом, а разводило только пьяную, ленивую дворовую челядь"; про земство он
тоже ничего не говорил и про себя считал его за совершеннейший вздор; но
новых судебных учреждений он решительно не мог переваривать.
- У здешних мировых судей, - обратился он к Вихрову, - такое заведено
правило, что если вы генерал или вообще какой-нибудь порядочный человек, то
при всяком разбирательстве вы виноваты; но если же вы пьяный лакей или, еще
больше того, какой-нибудь пьяный пейзан, то, что бы вы ни наделали, вы
правы!.. Такого правосудия, я думаю, и при Шемяке не бывало!
Виссариона самого, по случаю его столкновений с рабочими, несколько раз
уж судили - и надобно сказать, что не совсем справедливо обвиняли.
- Это временное заблуждение, которое потом пройдет, - возразил ему
Вихров.
- Нет-с, не пройдет, потому что все так уж к тому и подстроено; скажите
на милость, где это видано: какому-то господину в его единственном лице
вдруг предоставлено право судить меня и присудить, если он только пожелает
того, ни много ни мало, как на три месяца в тюрьму.
- Во-первых, это везде есть, - начал ему возражать серьезным и даже
несколько строгим голосом Иларион Захаревский, - во-вторых, тебя судит не
какой-то господин, а лицо, которое общество само себе выбрало в судьи; а
в-третьих, если лицо это будет к тебе почему-либо несправедливо, ты можешь
дело твое перенести на мировой съезд...
- А на мировом-то съезде кто же судит? - возразил насмешливо Виссарион.
- Те же судья: сегодня, например, Петр рассматривает решение Гаврилы, а
завтра Гаврила - решение Петра; обоюдная порука - так на кой им черт
отменять решение друг друга?
- Но вы забываете, что все это делается публично, - возразил ему
Вихров, - а на глазах публики кривить душой не совсем удобно.
- Кривят же, однако, нисколько не стесняются этим!.. Или теперь вот их
прокурорский надзор, - продолжал Виссарион, показывая уже прямо на брата, -
я решительно этого не понимаю, каким образом какой-нибудь кабинетный
господин может следить за преступлениями в обществе, тогда как он носу из
своей камеры никуда не показывает, - и выходит так, что полиция что хочет им
дать - дает, а чего не хочет - скроет.
- Но как же, по-вашему, надо было сделать? Или оставить так, как прежде
было? - спросил не без иронии Вихров.
- Я не знаю, как это надо было сделать,