ратился он снова к Живину (с Юлией он
решительно не в состоянии был говорить), - где живет Иларион Ардальонович
Захаревский, и видишься ли ты с ним?
- Как же, вот он и хлопочет для меня о месте.
- Я просил одного господина передать ему, что я здесь и что очень бы
желал повидаться с ним.
- И он мне тоже говорил; но занят ужасно, почти никуда, кроме службы, и
не выезжает.
- Но я сам бы к нему приехал, боюсь только, чтобы не помешать ему.
- А вот видишь что! - отвечал Живин, соображая. - В пятницу в Петербург
возвратится Виссарион, и они уже непременно целый вечер будут дома...
Хочешь, я заеду за тобой и поедем!
- Очень рад; но откуда же Виссарион возвращается?
- С юга, подряды там берет - миллионер ведь теперь.
- Слышал это я; службу, значит, он оставил?
- Давно!.. "Стоит, говорит, руки в грошах марать, да еще попреки
получать; хватать так хватать миллиончики!"
- А Иларион Ардальонович богат?
- У того ничего нет; зато тайный советник, с анненской звездой.
Во всем этом разговоре о братьях Юлия Ардальоновна не приняла никакого
участия, как будто бы говорилось о совершенно постороннем и нисколько не
занимающем ее предмете. Вихров опять почувствовал необходимость хоть о
чем-нибудь поговорить с ней.
- Что ж вы намерены делать за границей и куда именно едете? - спросил
он ее, делая над собой почти усилие.
- Делать за границей многое можно, - отвечала ему с усмешкой Юлия
Ардальоновна, - я поселюсь, вероятно, в Лондоне или Швейцарии, потому что
там все-таки посвободней человеку дышится.
- Но долго ли же вы намерены пробыть за границей?
- Не знаю!
Вихров очень ясно видел, что у Живина с женой что-то нехорошее
происходило, и ему тяжело стало долее оставаться у них. Он взялся за шляпу.
Юлия очень холодно в знак прощания мотнула ему головой; сам же Живин
пошел провожать его до лестницы.
- Так ты в пятницу заедешь ко мне? - говорил ему Вихров.
- Непременно! - отвечал Живин. - И я заеду к тебе пораньше; мне об
многом надобно поговорить и посоветоваться с тобой...
В пятницу он действительно явился, не запоздав.
- Где же живет Иларион Ардальонович? - спросил его Вихров.
- Вместе с Виссарионом: у того свой дом, дворцу другому не уступит.
- Ну, а как твои денежные делишки? - сказал Вихров, чтобы как-нибудь
склонить разговор на семейную жизнь Живина.
- А такие, - отвечал Живин, - что если не дадут службы, то хоть топись.
- Но каким же это образом?.. Ты за женой, кажется, взял порядочное
состояние, - потом служил все.
- Из жениного состояния я ничего не взял; оно все цело и при ней; а
мое, что было, все с ней прожил.
- Что же она... не хозяйка, что ли?
На это Живин махнул только рукой и вздохнул.
- И говорить мне об этом грустно! - произнес он.
- Мне она самому показалась на этот раз какою-то странною, - продолжал
Вихров.
Живин грустно усмехнулся.
- А все благодаря русской литературе и вам, господам русским писателям,
- проговорил он почти озлобленным тоном.
- Да что же тут русская литература и русские писатели - чем виноваты? -
спросил Вихров, догадываясь уже, впрочем, на что намекает Живин.
- А тем, - отвечал тот прежним же озлобленным и огорченным тоном, - что
она теперь не женщина стала, а какое-то чудовище: в бога не верует, брака не
признает, соб
решительно не в состоянии был говорить), - где живет Иларион Ардальонович
Захаревский, и видишься ли ты с ним?
- Как же, вот он и хлопочет для меня о месте.
- Я просил одного господина передать ему, что я здесь и что очень бы
желал повидаться с ним.
- И он мне тоже говорил; но занят ужасно, почти никуда, кроме службы, и
не выезжает.
- Но я сам бы к нему приехал, боюсь только, чтобы не помешать ему.
- А вот видишь что! - отвечал Живин, соображая. - В пятницу в Петербург
возвратится Виссарион, и они уже непременно целый вечер будут дома...
Хочешь, я заеду за тобой и поедем!
- Очень рад; но откуда же Виссарион возвращается?
- С юга, подряды там берет - миллионер ведь теперь.
- Слышал это я; службу, значит, он оставил?
- Давно!.. "Стоит, говорит, руки в грошах марать, да еще попреки
получать; хватать так хватать миллиончики!"
- А Иларион Ардальонович богат?
- У того ничего нет; зато тайный советник, с анненской звездой.
Во всем этом разговоре о братьях Юлия Ардальоновна не приняла никакого
участия, как будто бы говорилось о совершенно постороннем и нисколько не
занимающем ее предмете. Вихров опять почувствовал необходимость хоть о
чем-нибудь поговорить с ней.
- Что ж вы намерены делать за границей и куда именно едете? - спросил
он ее, делая над собой почти усилие.
- Делать за границей многое можно, - отвечала ему с усмешкой Юлия
Ардальоновна, - я поселюсь, вероятно, в Лондоне или Швейцарии, потому что
там все-таки посвободней человеку дышится.
- Но долго ли же вы намерены пробыть за границей?
- Не знаю!
Вихров очень ясно видел, что у Живина с женой что-то нехорошее
происходило, и ему тяжело стало долее оставаться у них. Он взялся за шляпу.
Юлия очень холодно в знак прощания мотнула ему головой; сам же Живин
пошел провожать его до лестницы.
- Так ты в пятницу заедешь ко мне? - говорил ему Вихров.
- Непременно! - отвечал Живин. - И я заеду к тебе пораньше; мне об
многом надобно поговорить и посоветоваться с тобой...
В пятницу он действительно явился, не запоздав.
- Где же живет Иларион Ардальонович? - спросил его Вихров.
- Вместе с Виссарионом: у того свой дом, дворцу другому не уступит.
- Ну, а как твои денежные делишки? - сказал Вихров, чтобы как-нибудь
склонить разговор на семейную жизнь Живина.
- А такие, - отвечал Живин, - что если не дадут службы, то хоть топись.
- Но каким же это образом?.. Ты за женой, кажется, взял порядочное
состояние, - потом служил все.
- Из жениного состояния я ничего не взял; оно все цело и при ней; а
мое, что было, все с ней прожил.
- Что же она... не хозяйка, что ли?
На это Живин махнул только рукой и вздохнул.
- И говорить мне об этом грустно! - произнес он.
- Мне она самому показалась на этот раз какою-то странною, - продолжал
Вихров.
Живин грустно усмехнулся.
- А все благодаря русской литературе и вам, господам русским писателям,
- проговорил он почти озлобленным тоном.
- Да что же тут русская литература и русские писатели - чем виноваты? -
спросил Вихров, догадываясь уже, впрочем, на что намекает Живин.
- А тем, - отвечал тот прежним же озлобленным и огорченным тоном, - что
она теперь не женщина стала, а какое-то чудовище: в бога не верует, брака не
признает, соб