ькой пастушечьей
соломенной шляпе и с короткими волосами. Сойдясь с этими лицами, Вихров
обрадовался и удивился: это были Живин и супруга его Юлия Ардальоновна,
которая очень растолстела и была с каким-то кислым и неприятным выражением в
лице, по которому, пожалуй, можно было заключить, что она страдала; но
только вряд ли эти страдания возбудили бы в ком-нибудь участие, потому что
Юлия Ардальоновна до того подурнела, что сделалась совершенно такою же,
какою некогда была ее маменька, то есть похожею на огромную нескладную
тумбу. Сам Живин тоже сильно постарел, обрюзг и, как видно, немало перенес
горя.
- Давно ли ты здесь и ради каких дел? - спросил его Вихров и почти
старался не видеть m-me Живину - такое тяжелое и неприятное впечатление
произвела она на него.
- Да вот приехал, - отвечал Живин, - ищу места по новым судебным
учреждениям.
- И, конечно, получишь его; ты так этого заслуживаешь... А вы в первый
раз еще в Петербурге? - спросил Вихров Юлию Ардальоновну, чувствуя, что он
должен же был о чем-нибудь заговорить с ней.
- Нет, я уж не в первый раз, - отвечала она. Встреча с Вихровым,
кажется, не произвела на нее никакого впечатления, и как будто бы даже она
за что-то сердилась на него или даже презирала его. - Теперь я только
проездом здесь и еду за границу, - прибавила она.
Живин при этих словах жены потупился.
- За границу! - повторил Вихров. - Что ж, вы там будете лечиться? -
спросил он не без внутреннего смеха, глядя на ее массивную фигуру.
- Мне не от чего лечиться, - отвечала Юлия Ардальоновна, поняв,
по-видимому, соль его вопроса, - я еду так, надоело уж все смотреть на
русскую гадость и мерзость.
"Ну, из этой гадости, конечно, уж ты сама - первая!" - подумал про себя
Вихров, и как ни мало он был щепетилен, но ему все-таки сделалось не совсем
ловко стоять среди белого дня на Невском с этими чересчур уж провинциальными
людьми, которые, видимо, обращали на себя внимание проходящих, и особенно
m-me Живина, мимо которой самые скромные мужчины, проходя, невольно делали
удивленные физиономии и потупляли глаза.
- Что ж мы, однако, тут стоим на дороге! - сказал он, желая куда-нибудь
отойти не в столь многолюдное место.
- Да зайдем ко мне; я недалеко тут живу... - сказал как-то робко Живин.
Вообще видно было, что он очень обрадовался встрече с приятелем и в то
же время как-то конфузился и робел перед ним.
- С большим удовольствием, - поспешил ему ответить Вихров.
- А ты тоже домой пойдешь? - спросил Живин жену.
- Домой! - сказала она и вместе с тем гордо и с презрением ответила
взглядом проходившему мимо ее гвардейскому улану, явно уже сделавшему ей
гримасу.
Живины жили, как оказалось, в Перинной линии, в гостинице; по грязной
лестнице они вошли с своим гостем в грязный коридор и затем в довольно
маленький, темный номер. Здесь, между разными, довольно ветхими дорожными
принадлежностями и раскиданным платьем, Вихров увидал на обычном диване
перед столом овчинный женский тулуп. Юлия Ардальоновна, скинув с себя бурнус
и свою пастушескую шляпку, с пылающим и багровым от ходьбы лицом, села на
этот именно диван и только немножко поотодвинула от себя вонючий тулуп.
Вихрову показалось, что в ней пропало даже столь свойственное всем женщинам
чувство брезгливости.
- Скажи, пожалуйста, - об
соломенной шляпе и с короткими волосами. Сойдясь с этими лицами, Вихров
обрадовался и удивился: это были Живин и супруга его Юлия Ардальоновна,
которая очень растолстела и была с каким-то кислым и неприятным выражением в
лице, по которому, пожалуй, можно было заключить, что она страдала; но
только вряд ли эти страдания возбудили бы в ком-нибудь участие, потому что
Юлия Ардальоновна до того подурнела, что сделалась совершенно такою же,
какою некогда была ее маменька, то есть похожею на огромную нескладную
тумбу. Сам Живин тоже сильно постарел, обрюзг и, как видно, немало перенес
горя.
- Давно ли ты здесь и ради каких дел? - спросил его Вихров и почти
старался не видеть m-me Живину - такое тяжелое и неприятное впечатление
произвела она на него.
- Да вот приехал, - отвечал Живин, - ищу места по новым судебным
учреждениям.
- И, конечно, получишь его; ты так этого заслуживаешь... А вы в первый
раз еще в Петербурге? - спросил Вихров Юлию Ардальоновну, чувствуя, что он
должен же был о чем-нибудь заговорить с ней.
- Нет, я уж не в первый раз, - отвечала она. Встреча с Вихровым,
кажется, не произвела на нее никакого впечатления, и как будто бы даже она
за что-то сердилась на него или даже презирала его. - Теперь я только
проездом здесь и еду за границу, - прибавила она.
Живин при этих словах жены потупился.
- За границу! - повторил Вихров. - Что ж, вы там будете лечиться? -
спросил он не без внутреннего смеха, глядя на ее массивную фигуру.
- Мне не от чего лечиться, - отвечала Юлия Ардальоновна, поняв,
по-видимому, соль его вопроса, - я еду так, надоело уж все смотреть на
русскую гадость и мерзость.
"Ну, из этой гадости, конечно, уж ты сама - первая!" - подумал про себя
Вихров, и как ни мало он был щепетилен, но ему все-таки сделалось не совсем
ловко стоять среди белого дня на Невском с этими чересчур уж провинциальными
людьми, которые, видимо, обращали на себя внимание проходящих, и особенно
m-me Живина, мимо которой самые скромные мужчины, проходя, невольно делали
удивленные физиономии и потупляли глаза.
- Что ж мы, однако, тут стоим на дороге! - сказал он, желая куда-нибудь
отойти не в столь многолюдное место.
- Да зайдем ко мне; я недалеко тут живу... - сказал как-то робко Живин.
Вообще видно было, что он очень обрадовался встрече с приятелем и в то
же время как-то конфузился и робел перед ним.
- С большим удовольствием, - поспешил ему ответить Вихров.
- А ты тоже домой пойдешь? - спросил Живин жену.
- Домой! - сказала она и вместе с тем гордо и с презрением ответила
взглядом проходившему мимо ее гвардейскому улану, явно уже сделавшему ей
гримасу.
Живины жили, как оказалось, в Перинной линии, в гостинице; по грязной
лестнице они вошли с своим гостем в грязный коридор и затем в довольно
маленький, темный номер. Здесь, между разными, довольно ветхими дорожными
принадлежностями и раскиданным платьем, Вихров увидал на обычном диване
перед столом овчинный женский тулуп. Юлия Ардальоновна, скинув с себя бурнус
и свою пастушескую шляпку, с пылающим и багровым от ходьбы лицом, села на
этот именно диван и только немножко поотодвинула от себя вонючий тулуп.
Вихрову показалось, что в ней пропало даже столь свойственное всем женщинам
чувство брезгливости.
- Скажи, пожалуйста, - об