много, потом, мимо
сцены, в таинственную дверь вниз по лестнице в коридор и в уборную.
- Вот они где, лицедеи-то! - сказал он и прямо принял из рук Ваньки уже
заранее приготовленную ему трубку с длиннейшим чубуком и отчаянно затянулся
из нее. - И пройде сие ядове во все жилы живота моего, - сказал он, выпуская
из себя дым.
- Не прикажете ли, Николай Силыч, пуншу? - сказал Плавин, натягивая на
себя сафьяновые сапоги.
- И то могу! - сказал Николай Силыч.
Жена Симонова подала ему чай с ромом.
Николай Силыч изготовил себе что следует.
- А ты зачем так уж очень плечи-то вверх поднимал? - обратился он к
Альнаскарову, переодевавшемуся в Климовского. - Ты бы уж лучше нос больше
кверху драл, все бы больше фантазера в себе являл!
- Да это что же?.. Все равно! - отвечал jeune-premier, совершенно не
поняв того, что сказал ему Николай Силыч: он был малый красивый, но
глуповатый.
- А я, Николай Силыч, хорошо играл? - спросил Плавин довольно смело.
- Ты?.. Нет, нехорошо, даже очень! Ты какого лакея-то играл?.. Нашего
Ваньку или Мишку?.. Ты ведь французишку изображал: так - так и играй, а уж
не разваливайся по-мишкинскому!.. Коли французскую дребедень взял,
по-французски и дребезжи.
- Какая же французская? Русские имена и русское место действия! -
возразил Плавин.
- Ну да, держи карман - русские! А выходит, парижские блохи у нас в
Новгороде завелись. К разным французским обноскам и опоркам наклеят русские
ярлычки да и пускают в ход, благо рынок спрашивает... Подите-ка лучше,
позовите сюда Насосыча; мы ему тоже дадим немножко лакнуть.
Человека два гимназистов побежали за Гаврилом Насосычем и доставили
его.
- Какими таинственными ходами провели меня! - говорил он с улыбкою и
как бы заранее уже предчувствуя ожидающее его блаженство.
- Грешник, мучимый в аду! - обратился к нему Николай Силыч. - Ты давно
уже жаждешь и молишь: "Да обмочит кто хотя перст единый в вине и даст мини
пососати!" На, пей и лакай! - прибавил он, изготовляя и пододвигая к
приятелю крепчайший стакан пунша.
- Это не дурно! - отвечал тот, потирая от удовольствия руки и
представляя вид, что как будто бы он очень прозяб.
- А что, скажи, - спросил его Николай Силыч, - если бы ты жил на
тропиках, пил бы али нет?
- Да там зачем же? - отозвался было Насосыч.
- Врешь, пил бы!
- Пил бы! - сознался, лукаво подмигнув, Насосыч.
Все эти остроты наставника гимназисты сопровождали громким смехом.
- Хороший ром, хороший! - продолжал Насосыч, отхлебывая почти
полстакана пуншу.
- Да разве ты когда-нибудь ром не хвалил? Бывало ли это с рождения
твоего? - приставал к нему Николай Силыч.
- Да за что же и не хвалить-то его? - отвечал Насосыч и залился самым
добродушным смехом. Он даже разговаривал о спиртных напитках с каким-то
особенным душевным настроением.
Павел, все это время ходивший по коридору и повторявший умственно и,
если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в
женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь,
полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев,
совсем еще не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
- О чем вы? - спросил его Павел, более всего озабоченный тем, что
приятель его совершенно
сцены, в таинственную дверь вниз по лестнице в коридор и в уборную.
- Вот они где, лицедеи-то! - сказал он и прямо принял из рук Ваньки уже
заранее приготовленную ему трубку с длиннейшим чубуком и отчаянно затянулся
из нее. - И пройде сие ядове во все жилы живота моего, - сказал он, выпуская
из себя дым.
- Не прикажете ли, Николай Силыч, пуншу? - сказал Плавин, натягивая на
себя сафьяновые сапоги.
- И то могу! - сказал Николай Силыч.
Жена Симонова подала ему чай с ромом.
Николай Силыч изготовил себе что следует.
- А ты зачем так уж очень плечи-то вверх поднимал? - обратился он к
Альнаскарову, переодевавшемуся в Климовского. - Ты бы уж лучше нос больше
кверху драл, все бы больше фантазера в себе являл!
- Да это что же?.. Все равно! - отвечал jeune-premier, совершенно не
поняв того, что сказал ему Николай Силыч: он был малый красивый, но
глуповатый.
- А я, Николай Силыч, хорошо играл? - спросил Плавин довольно смело.
- Ты?.. Нет, нехорошо, даже очень! Ты какого лакея-то играл?.. Нашего
Ваньку или Мишку?.. Ты ведь французишку изображал: так - так и играй, а уж
не разваливайся по-мишкинскому!.. Коли французскую дребедень взял,
по-французски и дребезжи.
- Какая же французская? Русские имена и русское место действия! -
возразил Плавин.
- Ну да, держи карман - русские! А выходит, парижские блохи у нас в
Новгороде завелись. К разным французским обноскам и опоркам наклеят русские
ярлычки да и пускают в ход, благо рынок спрашивает... Подите-ка лучше,
позовите сюда Насосыча; мы ему тоже дадим немножко лакнуть.
Человека два гимназистов побежали за Гаврилом Насосычем и доставили
его.
- Какими таинственными ходами провели меня! - говорил он с улыбкою и
как бы заранее уже предчувствуя ожидающее его блаженство.
- Грешник, мучимый в аду! - обратился к нему Николай Силыч. - Ты давно
уже жаждешь и молишь: "Да обмочит кто хотя перст единый в вине и даст мини
пососати!" На, пей и лакай! - прибавил он, изготовляя и пододвигая к
приятелю крепчайший стакан пунша.
- Это не дурно! - отвечал тот, потирая от удовольствия руки и
представляя вид, что как будто бы он очень прозяб.
- А что, скажи, - спросил его Николай Силыч, - если бы ты жил на
тропиках, пил бы али нет?
- Да там зачем же? - отозвался было Насосыч.
- Врешь, пил бы!
- Пил бы! - сознался, лукаво подмигнув, Насосыч.
Все эти остроты наставника гимназисты сопровождали громким смехом.
- Хороший ром, хороший! - продолжал Насосыч, отхлебывая почти
полстакана пуншу.
- Да разве ты когда-нибудь ром не хвалил? Бывало ли это с рождения
твоего? - приставал к нему Николай Силыч.
- Да за что же и не хвалить-то его? - отвечал Насосыч и залился самым
добродушным смехом. Он даже разговаривал о спиртных напитках с каким-то
особенным душевным настроением.
Павел, все это время ходивший по коридору и повторявший умственно и,
если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в
женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь,
полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев,
совсем еще не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
- О чем вы? - спросил его Павел, более всего озабоченный тем, что
приятель его совершенно