рубку там обронил и забыл". А, как это вам покажется?
Старые генералы при этом только с удовольствием качнули друг другу
головами и приятно улыбнулись.
- Храбрость, конечно, качество весьма почтенное! - опять вмешался в
разговор Плавин. - Но почему же так уж и трусливость презирать; она так
свойственна всем людям благоразумным и не сумасшедшим...
- Трусов за то презирают-с, - отвечал Эйсмонд с ударением, - что трус
думает и заботится только об себе, а храбрый - о государе своем и об
отечестве.
- Но неужели же, ваше превосходительство, вам самому никогда не
случалось струсить? - возразил ему Плавин.
- Что вы называете трусить? - возразил ему, в свою очередь, Эйсмонд. -
Если то, чтобы я избегал каких-нибудь опасных поручений, из страха не
выполнял приказаний начальства, отступал, когда можно еще было держаться
против неприятеля, - в этом, видит бог и моя совесть, я никогда не был
повинен; но что неприятно всегда бывало, особенно в этой проклятой
севастопольской жарне: бомбы нижут вверх, словно ракеты на фейерверке, тут
видишь кровь, там мозг человеческий, там стонут, - так не то что уж сам, а
лошадь под тобой дрожит и прядает ушами, видевши и, может быть, понимая, что
тут происходит.
- Ну, а что это, - начал опять Плавин, - за песня была в Севастополе
сложена: "Как четвертого числа нас нелегкая несла горы занимать!"{430}
Эйсмонд этими словами его уже и обиделся.
- Песни можно сочинять всякие-с!.. - отвечал он ему с ударением. - А
надобно самому тут быть и понюхать, чем пахнет. Бывало, в нас жарят, как в
стадо баранов, загнанное в загородь, а нам и отвечать нечем, потому что у
нас пороху зерна нет; тут не то что уж от картечи, а от одной злости умрешь.
Во всем этом разговоре Плавин казался Вихрову противен и омерзителен.
"Только в век самых извращенных понятий, - думал почти с бешенством герой
мой, - этот министерский выводок, этот фигляр новых идей смеет и может
насмехаться над человеком, действительно послужившим своему отечеству".
Когда Эйсмонд кончил говорить, он не вытерпел и произнес на весь стол
громким голосом:
- Севастополь такое событие, какого мир еще не представлял: выдержать
одиннадцать месяцев осады против нынешних орудий - это посерьезней будет,
чем защита Сарагоссы{430}, а между тем та мировой славой пользуется, и
только тупое и желчное понимание вещей может кому-нибудь позволить об
защитниках Севастополя отзываться не с благоговением.
Плавин, несмотря на все старания совладать с собой, вспыхнул при этих
словах Вихрова.
- Вероятно, об них никто иначе и не отзывается! - произнес он.
- Я только того и желаю-с! - отвечал ему Вихров. - Потому что, как бы
эти люди там ни действовали, - умно ли, глупо ли, но они действовали (никто
у них не смеет отнять этого!)... действовали храбро и своими головами спасли
наши потроха, а потому, когда они возвратились к нам, еще пахнувшие порохом
и с незасохшей кровью ран, в Москве прекрасно это поняли; там поклонялись им
в ноги, а здесь, кажется, это не так!
- Точно так же и здесь! - сказал Плавин, придавая себе такой вид, что
как будто бы он и не понимает, из-за чего Вихров так горячится.
- Очень рад, если так! - сказал тот, отворачиваясь от него.
- Не знаю-с! - вмешался в их разговор Евгений Петрович, благоговейно
поднимая вверх свои глаза
Старые генералы при этом только с удовольствием качнули друг другу
головами и приятно улыбнулись.
- Храбрость, конечно, качество весьма почтенное! - опять вмешался в
разговор Плавин. - Но почему же так уж и трусливость презирать; она так
свойственна всем людям благоразумным и не сумасшедшим...
- Трусов за то презирают-с, - отвечал Эйсмонд с ударением, - что трус
думает и заботится только об себе, а храбрый - о государе своем и об
отечестве.
- Но неужели же, ваше превосходительство, вам самому никогда не
случалось струсить? - возразил ему Плавин.
- Что вы называете трусить? - возразил ему, в свою очередь, Эйсмонд. -
Если то, чтобы я избегал каких-нибудь опасных поручений, из страха не
выполнял приказаний начальства, отступал, когда можно еще было держаться
против неприятеля, - в этом, видит бог и моя совесть, я никогда не был
повинен; но что неприятно всегда бывало, особенно в этой проклятой
севастопольской жарне: бомбы нижут вверх, словно ракеты на фейерверке, тут
видишь кровь, там мозг человеческий, там стонут, - так не то что уж сам, а
лошадь под тобой дрожит и прядает ушами, видевши и, может быть, понимая, что
тут происходит.
- Ну, а что это, - начал опять Плавин, - за песня была в Севастополе
сложена: "Как четвертого числа нас нелегкая несла горы занимать!"{430}
Эйсмонд этими словами его уже и обиделся.
- Песни можно сочинять всякие-с!.. - отвечал он ему с ударением. - А
надобно самому тут быть и понюхать, чем пахнет. Бывало, в нас жарят, как в
стадо баранов, загнанное в загородь, а нам и отвечать нечем, потому что у
нас пороху зерна нет; тут не то что уж от картечи, а от одной злости умрешь.
Во всем этом разговоре Плавин казался Вихрову противен и омерзителен.
"Только в век самых извращенных понятий, - думал почти с бешенством герой
мой, - этот министерский выводок, этот фигляр новых идей смеет и может
насмехаться над человеком, действительно послужившим своему отечеству".
Когда Эйсмонд кончил говорить, он не вытерпел и произнес на весь стол
громким голосом:
- Севастополь такое событие, какого мир еще не представлял: выдержать
одиннадцать месяцев осады против нынешних орудий - это посерьезней будет,
чем защита Сарагоссы{430}, а между тем та мировой славой пользуется, и
только тупое и желчное понимание вещей может кому-нибудь позволить об
защитниках Севастополя отзываться не с благоговением.
Плавин, несмотря на все старания совладать с собой, вспыхнул при этих
словах Вихрова.
- Вероятно, об них никто иначе и не отзывается! - произнес он.
- Я только того и желаю-с! - отвечал ему Вихров. - Потому что, как бы
эти люди там ни действовали, - умно ли, глупо ли, но они действовали (никто
у них не смеет отнять этого!)... действовали храбро и своими головами спасли
наши потроха, а потому, когда они возвратились к нам, еще пахнувшие порохом
и с незасохшей кровью ран, в Москве прекрасно это поняли; там поклонялись им
в ноги, а здесь, кажется, это не так!
- Точно так же и здесь! - сказал Плавин, придавая себе такой вид, что
как будто бы он и не понимает, из-за чего Вихров так горячится.
- Очень рад, если так! - сказал тот, отворачиваясь от него.
- Не знаю-с! - вмешался в их разговор Евгений Петрович, благоговейно
поднимая вверх свои глаза