и мир пошлеет, когда великие нации
падают и угнетаются и нет великих людей, тогда все искусства должны порицать
это время упадка.
- Но почему же именно нашему времени вы приписываете такое падение? -
вмешался в разговор Плавин, который, как видно, уважал настоящее время.
- Потому что, - кричал Рагуза, - в мире нет великих идей! Когда была
религия всеми почитаема - живопись стояла около религии...
- Ваша живопись стояла не около религии, а около папства и латинства, -
возразил ему резко Замин.
- Живопись всегда стояла около великой идеи религии, - этого только в
России не знают!
- Чем это? Тем разве, что Рафаэль писал в мадоннах своих любовниц, -
возразил ему насмешливо Замин.
- Он писал не любовниц, а высочайший идеал женщин, - кричал Рагуза, - и
писал святых угодников.
- Да, как же угодников: портреты с пап - хороши угодники, - возражал
ему низкой октавой Замин.
Он ненавидел католичество, а во имя этого отвергал даже заслуги
живописи и Рафаэля.
- Вы были за границей, видели религиозные картины? - допрашивал его
Рагуза.
- Нет, не был, да и не поеду - какого мне черта там не видать! -
пробасил Замин.
- Видать есть многое, многое! - вскрикивал с каким-то даже визгом
Рагуза, так что Вихров не в состоянии был более переносить его голоса. Он
встал и вышел в другую комнату, которая оказалась очень большим залом. Вслед
за ним вышел и Плавин, за которым, робко выступая, появился и пианист
Кольберт.
- Этот господин, - начал Плавин, видимо, разумея под этим Рагузу, -
завзятый в душе поляк.
- Поляк-то он поляк, только не живописец, кажется; те все как-то
обыкновенно бывают добродушнее, - возразил ему Вихров.
- Нет, отчего же, и он рисует! - сказал, но как-то не совсем уверенно,
Плавин (крик из библиотеки между тем слышался все сильнее и сильнее). - Я
боюсь, что они когда-нибудь подерутся друг с другом, - прибавил он.
- И хорошо бы сделали, - сказал Вихров, - потому что Замин так прибьет
вашего Рагузу, что уж тот больше с ним спорить не посмеет.
- Ну, нет, зачем же: нужно давать волю всяким убеждениям, - проговорил
Плавин. - Однако позвольте, я, по преимуществу, вот вас хотел познакомить с
Мануилом Моисеичем! - прибавил он, показывая на смотревшего на них с
чувством Кольберта и как бы не смевшего приблизиться к ним.
Вихров еще раз с тем раскланялся.
- Господин Кольберт, собственно, пианист, но он желает быть
композитором, - говорил Плавин.
- Monsieur Вихров, сами согласитесь, - начал почти каким-то жалобным
голосом Кольберт, - быть только тапером, исполнителем...
- Званье незавидное, - поддержал и Вихров.
- И потому, monsieur Вихров, я желал бы написать оперу и решительно не
знаю, какую.
При этом Кольберт как-то стыдливо потупил свои бесцветные глаза, а
Вихров, в свою очередь, недоумевал - зачем и для чего он словно бы на что-то
вызывает его.
- Господин Кольберт, - начал объяснять за него Плавин, - собственно,
хочет посвятить себя русской музыке, а потому вот и просил меня познакомить
его с людьми, знающими русскую жизнь и, главным образом, с русскими
писателями, которые посоветовали бы ему, какой именно сюжет выбрать для
оперы.
- Господи помилуй! - воскликнул Вихров. - Я думаю, всякий музыкант
прежде всего сам должен иметь в голове сюжет своей оперы; либре
падают и угнетаются и нет великих людей, тогда все искусства должны порицать
это время упадка.
- Но почему же именно нашему времени вы приписываете такое падение? -
вмешался в разговор Плавин, который, как видно, уважал настоящее время.
- Потому что, - кричал Рагуза, - в мире нет великих идей! Когда была
религия всеми почитаема - живопись стояла около религии...
- Ваша живопись стояла не около религии, а около папства и латинства, -
возразил ему резко Замин.
- Живопись всегда стояла около великой идеи религии, - этого только в
России не знают!
- Чем это? Тем разве, что Рафаэль писал в мадоннах своих любовниц, -
возразил ему насмешливо Замин.
- Он писал не любовниц, а высочайший идеал женщин, - кричал Рагуза, - и
писал святых угодников.
- Да, как же угодников: портреты с пап - хороши угодники, - возражал
ему низкой октавой Замин.
Он ненавидел католичество, а во имя этого отвергал даже заслуги
живописи и Рафаэля.
- Вы были за границей, видели религиозные картины? - допрашивал его
Рагуза.
- Нет, не был, да и не поеду - какого мне черта там не видать! -
пробасил Замин.
- Видать есть многое, многое! - вскрикивал с каким-то даже визгом
Рагуза, так что Вихров не в состоянии был более переносить его голоса. Он
встал и вышел в другую комнату, которая оказалась очень большим залом. Вслед
за ним вышел и Плавин, за которым, робко выступая, появился и пианист
Кольберт.
- Этот господин, - начал Плавин, видимо, разумея под этим Рагузу, -
завзятый в душе поляк.
- Поляк-то он поляк, только не живописец, кажется; те все как-то
обыкновенно бывают добродушнее, - возразил ему Вихров.
- Нет, отчего же, и он рисует! - сказал, но как-то не совсем уверенно,
Плавин (крик из библиотеки между тем слышался все сильнее и сильнее). - Я
боюсь, что они когда-нибудь подерутся друг с другом, - прибавил он.
- И хорошо бы сделали, - сказал Вихров, - потому что Замин так прибьет
вашего Рагузу, что уж тот больше с ним спорить не посмеет.
- Ну, нет, зачем же: нужно давать волю всяким убеждениям, - проговорил
Плавин. - Однако позвольте, я, по преимуществу, вот вас хотел познакомить с
Мануилом Моисеичем! - прибавил он, показывая на смотревшего на них с
чувством Кольберта и как бы не смевшего приблизиться к ним.
Вихров еще раз с тем раскланялся.
- Господин Кольберт, собственно, пианист, но он желает быть
композитором, - говорил Плавин.
- Monsieur Вихров, сами согласитесь, - начал почти каким-то жалобным
голосом Кольберт, - быть только тапером, исполнителем...
- Званье незавидное, - поддержал и Вихров.
- И потому, monsieur Вихров, я желал бы написать оперу и решительно не
знаю, какую.
При этом Кольберт как-то стыдливо потупил свои бесцветные глаза, а
Вихров, в свою очередь, недоумевал - зачем и для чего он словно бы на что-то
вызывает его.
- Господин Кольберт, - начал объяснять за него Плавин, - собственно,
хочет посвятить себя русской музыке, а потому вот и просил меня познакомить
его с людьми, знающими русскую жизнь и, главным образом, с русскими
писателями, которые посоветовали бы ему, какой именно сюжет выбрать для
оперы.
- Господи помилуй! - воскликнул Вихров. - Я думаю, всякий музыкант
прежде всего сам должен иметь в голове сюжет своей оперы; либре