нтересовались с ним
познакомиться, этой фразы он решительно не понял! Надобно сказать, что
Эйсмонд так же, как некогда на Кавказе, заслужил и в Севастополе имя
храбрейшего генерала; больной и израненный, он почти первый из
севастопольских героев возвратился в Петербург. Общество приняло его с
энтузиазмом: ему давали обеды, говорили спичи; назначен он был на покойное и
почетное место, получил большую аренду. Все это сильно утешало генерала. Он
нанял, как сам выражался, со своей Машурочкою, отличную квартиру на
Английской набережной и установил у себя jours fixes*. Вечер, на который они
приглашали Вихрова, был именно их установленным вечером. Когда тот приехал к
ним, то застал у них несколько военных в мундирах и несколько штатских в
черных фраках и в безукоризненном белье. Все они стояли кучками и, с явным
уважением к дому, потихоньку разговаривали между собой. В гостиной Вихров,
наконец, увидел небольшую, но довольно толстенькую фигуру самого генерала,
который сидел на покойных, мягких креслах, в расстегнутом вицмундире, без
всяких орденов, с одним только на шее Георгием за храбрость. Рукав на правой
руке у него был разрезан и связан ленточками. Узнав Вихрова, Эйсмонд
радостно воскликнул:
______________
* приемные дни для гостей (франц.).
- А, мой милейший родственничек, здравствуйте!
Мари только последнее время довольно ясно объяснила ему, что Вихров им
родственник, и даже очень близкий, - по Есперу Иванычу.
- Супруга моя целый месяц у вас прогостила! - продолжал генерал.
- Д-да! - протянул Вихров.
Мари прогостила у него два с половиною месяца; но генералу, видно, было
сказано, что только месяц.
Вслед за тем вбежал Женичка и бросился обнимать Вихрова.
- Здоров ли, дядя, Симонов? - спросил он прежде всего.
- Здоров, - отвечал ему тот.
Мари, тоже вышедшая в это время из задних комнат, увидав Вихрова,
вскрикнула даже немного, как бы вовсе не ожидая его встретить.
- Ах, Поль! Это ты! Здравствуй! - говорила она и, видимо, старалась, по
своей прежней манере, относиться к нему, как к очень еще молодому человеку,
почти что мальчику; но сама вместе с тем была пресконфуженная и пресмешная.
Вихров уселся около генерала, а Женичка встал около дяди и даже обнял
было его, но Евгений Петрович почему-то не позволил ему тут оставаться.
- Нечего тебе здесь делать, ступай, ступай! - проговорил он ему.
- Но, папа, я хочу тут быть! - сказал ребенок капризно.
- После тут побудешь, ступай! - повторил отец уже строго.
Женичка нехотя отошел от них.
Евгений Петрович сейчас же обратился к Вихрову, и обратился с каким-то
таинственным видом:
- Жена мне сказывала, что вы были тяжко больны!
- Очень! - отвечал тот, не догадываясь еще, к чему может клониться
подобный разговор.
- И по лицу видно: ужасно похудели и постарели, - продолжал генерал с
участием.
- Я и до сих пор еще нехорошо себя чувствую, - отвечал Вихров.
- Что мудреного, что мудреного, - произнес генерал и впал в какое-то
раздумье.
- А вы сильно были ранены? - спросил его Вихров после некоторого
молчания.
Генерал усмехнулся.
- Три раза, канальи, задевали, сначала в ногу, потом руку вот очень
сильно раздробило, наконец, в животе пуля была; к тяжелораненым причислен,
по первому разряду, и если бы не эта девица Прыхина, знак
познакомиться, этой фразы он решительно не понял! Надобно сказать, что
Эйсмонд так же, как некогда на Кавказе, заслужил и в Севастополе имя
храбрейшего генерала; больной и израненный, он почти первый из
севастопольских героев возвратился в Петербург. Общество приняло его с
энтузиазмом: ему давали обеды, говорили спичи; назначен он был на покойное и
почетное место, получил большую аренду. Все это сильно утешало генерала. Он
нанял, как сам выражался, со своей Машурочкою, отличную квартиру на
Английской набережной и установил у себя jours fixes*. Вечер, на который они
приглашали Вихрова, был именно их установленным вечером. Когда тот приехал к
ним, то застал у них несколько военных в мундирах и несколько штатских в
черных фраках и в безукоризненном белье. Все они стояли кучками и, с явным
уважением к дому, потихоньку разговаривали между собой. В гостиной Вихров,
наконец, увидел небольшую, но довольно толстенькую фигуру самого генерала,
который сидел на покойных, мягких креслах, в расстегнутом вицмундире, без
всяких орденов, с одним только на шее Георгием за храбрость. Рукав на правой
руке у него был разрезан и связан ленточками. Узнав Вихрова, Эйсмонд
радостно воскликнул:
______________
* приемные дни для гостей (франц.).
- А, мой милейший родственничек, здравствуйте!
Мари только последнее время довольно ясно объяснила ему, что Вихров им
родственник, и даже очень близкий, - по Есперу Иванычу.
- Супруга моя целый месяц у вас прогостила! - продолжал генерал.
- Д-да! - протянул Вихров.
Мари прогостила у него два с половиною месяца; но генералу, видно, было
сказано, что только месяц.
Вслед за тем вбежал Женичка и бросился обнимать Вихрова.
- Здоров ли, дядя, Симонов? - спросил он прежде всего.
- Здоров, - отвечал ему тот.
Мари, тоже вышедшая в это время из задних комнат, увидав Вихрова,
вскрикнула даже немного, как бы вовсе не ожидая его встретить.
- Ах, Поль! Это ты! Здравствуй! - говорила она и, видимо, старалась, по
своей прежней манере, относиться к нему, как к очень еще молодому человеку,
почти что мальчику; но сама вместе с тем была пресконфуженная и пресмешная.
Вихров уселся около генерала, а Женичка встал около дяди и даже обнял
было его, но Евгений Петрович почему-то не позволил ему тут оставаться.
- Нечего тебе здесь делать, ступай, ступай! - проговорил он ему.
- Но, папа, я хочу тут быть! - сказал ребенок капризно.
- После тут побудешь, ступай! - повторил отец уже строго.
Женичка нехотя отошел от них.
Евгений Петрович сейчас же обратился к Вихрову, и обратился с каким-то
таинственным видом:
- Жена мне сказывала, что вы были тяжко больны!
- Очень! - отвечал тот, не догадываясь еще, к чему может клониться
подобный разговор.
- И по лицу видно: ужасно похудели и постарели, - продолжал генерал с
участием.
- Я и до сих пор еще нехорошо себя чувствую, - отвечал Вихров.
- Что мудреного, что мудреного, - произнес генерал и впал в какое-то
раздумье.
- А вы сильно были ранены? - спросил его Вихров после некоторого
молчания.
Генерал усмехнулся.
- Три раза, канальи, задевали, сначала в ногу, потом руку вот очень
сильно раздробило, наконец, в животе пуля была; к тяжелораненым причислен,
по первому разряду, и если бы не эта девица Прыхина, знак