м
комнатам, была огромная, превосходно меблированная... Маленькое общество
хозяина сидело в его библиотеке, и первый, кого увидал там Вихров, - был
Замин; несмотря на столько лет разлуки, он сейчас же его узнал. Замин был
такой же неуклюжий, как и прежде, только больше еще растолстел, оброс
огромной бородищей и был уже в не совершенно изорванном пальто.
- Какими судьбами вы здесь? - воскликнул Вихров.
Замин дружески и сильно пожал ему руку.
- Вот тут по крестьянскому делу меня пригласили, - отвечал он.
- По крестьянскому? - спросил с удовольствием Вихров.
- Да, у нас ведь, что на луне делается, лучше знают, чем нашего-то
мужичка, - проговорил негромко Замин и захохотал.
- Здравствуйте, Вихров! - встретил и Плавин совершенно просто и
дружески Вихрова. (Он сам, как и все его гости, был в простом, широком
пальто, так что Вихрову сделалось даже неловко оттого, что он приехал во
фраке).
- Гражданин Пенин! - отрекомендовал ему потом Плавин какого-то молодого
человека. - А это вот пианист Кольберт, а это художник Рагуза! - заключил
он, показывая на двух остальных своих гостей, из которых Рагуза оказался с
корявым лицом, щетинистой бородой, шершавыми волосами и с мрачным взглядом;
пианист же Кольберт, напротив, был с добродушною жидовскою физиономиею, с
чрезвычайно прямыми ушами и с какими-то выцветшими глазами, как будто бы они
сделаны у него были не из живого роговика, а из полинялой бумаги.
Все общество сидело за большим зеленым столом. Вихров постарался
поместиться рядом с Заминым. До его прихода беседой, видимо, владел художник
Рагуза. Малоросс ли он был, или поляк, - Вихров еще недоумевал, но только
сразу же в акценте его речи и в тоне его голоса ему послышалось что-то
неприятное и противное.
- Я написал теперь картину: "Избиение польских патриотов под Прагой", а
ее мне - помилуйте! - не позволяют поставить на выставку! - кричал Рагуза на
весь дом.
- Это почему? - спросил его как бы с удивлением Плавин.
- Говорят - это оскорбление национального чувства России; да помилуйте,
говорю, господа, я изображаю тут действия вашего великого Суворова! - кричал
Рагуза.
- Но вы, конечно, тут представляете, - заметил ему тонко Плавин, - не
торжество победителя, а нравственное торжество побежденных.
- Я представляю дело, как оно было, а тут пусть публика сама судит! -
вопил Рагуза.
- Удивительное дело: у нас, кажется, все запрещают и не позволяют! -
произнес как бы с некоторою даже гордостью молодой человек.
При всех этих переговорах Замин сидел, понурив голову.
- А что этот господин, - спросил его потихоньку Вихров, показывая на
Рагузу, - в самом деле живописец, или только мошенник?
- Только мошенник, надо быть! - отвечал спокойнейшим голосом Замин.
- А картина у него действительно нарисована?
- Не показывает; жалуется только везде, что на выставку ее не
принимают.
- Искусство наше, - закричал между тем снова Рагуза, - должно служить,
как и литература, обличением; все должно быть направлено на то, чтобы
поднять наше самосознание.
- В чем же это самосознание должно состоять, как посмотришь на вашу
картину? - возразил ему Замин. - В том, что наш Суворов - злодей, а поляки -
мученики?
- Оно должно состоять, - кричал Рагуза, заметно уклоняясь от прямого
ответа, - когда великие идеи ослабевают
комнатам, была огромная, превосходно меблированная... Маленькое общество
хозяина сидело в его библиотеке, и первый, кого увидал там Вихров, - был
Замин; несмотря на столько лет разлуки, он сейчас же его узнал. Замин был
такой же неуклюжий, как и прежде, только больше еще растолстел, оброс
огромной бородищей и был уже в не совершенно изорванном пальто.
- Какими судьбами вы здесь? - воскликнул Вихров.
Замин дружески и сильно пожал ему руку.
- Вот тут по крестьянскому делу меня пригласили, - отвечал он.
- По крестьянскому? - спросил с удовольствием Вихров.
- Да, у нас ведь, что на луне делается, лучше знают, чем нашего-то
мужичка, - проговорил негромко Замин и захохотал.
- Здравствуйте, Вихров! - встретил и Плавин совершенно просто и
дружески Вихрова. (Он сам, как и все его гости, был в простом, широком
пальто, так что Вихрову сделалось даже неловко оттого, что он приехал во
фраке).
- Гражданин Пенин! - отрекомендовал ему потом Плавин какого-то молодого
человека. - А это вот пианист Кольберт, а это художник Рагуза! - заключил
он, показывая на двух остальных своих гостей, из которых Рагуза оказался с
корявым лицом, щетинистой бородой, шершавыми волосами и с мрачным взглядом;
пианист же Кольберт, напротив, был с добродушною жидовскою физиономиею, с
чрезвычайно прямыми ушами и с какими-то выцветшими глазами, как будто бы они
сделаны у него были не из живого роговика, а из полинялой бумаги.
Все общество сидело за большим зеленым столом. Вихров постарался
поместиться рядом с Заминым. До его прихода беседой, видимо, владел художник
Рагуза. Малоросс ли он был, или поляк, - Вихров еще недоумевал, но только
сразу же в акценте его речи и в тоне его голоса ему послышалось что-то
неприятное и противное.
- Я написал теперь картину: "Избиение польских патриотов под Прагой", а
ее мне - помилуйте! - не позволяют поставить на выставку! - кричал Рагуза на
весь дом.
- Это почему? - спросил его как бы с удивлением Плавин.
- Говорят - это оскорбление национального чувства России; да помилуйте,
говорю, господа, я изображаю тут действия вашего великого Суворова! - кричал
Рагуза.
- Но вы, конечно, тут представляете, - заметил ему тонко Плавин, - не
торжество победителя, а нравственное торжество побежденных.
- Я представляю дело, как оно было, а тут пусть публика сама судит! -
вопил Рагуза.
- Удивительное дело: у нас, кажется, все запрещают и не позволяют! -
произнес как бы с некоторою даже гордостью молодой человек.
При всех этих переговорах Замин сидел, понурив голову.
- А что этот господин, - спросил его потихоньку Вихров, показывая на
Рагузу, - в самом деле живописец, или только мошенник?
- Только мошенник, надо быть! - отвечал спокойнейшим голосом Замин.
- А картина у него действительно нарисована?
- Не показывает; жалуется только везде, что на выставку ее не
принимают.
- Искусство наше, - закричал между тем снова Рагуза, - должно служить,
как и литература, обличением; все должно быть направлено на то, чтобы
поднять наше самосознание.
- В чем же это самосознание должно состоять, как посмотришь на вашу
картину? - возразил ему Замин. - В том, что наш Суворов - злодей, а поляки -
мученики?
- Оно должно состоять, - кричал Рагуза, заметно уклоняясь от прямого
ответа, - когда великие идеи ослабевают